АРХИЕП. ИОАНН САН-ФРАНЦИССКИЙ (ШАХОВСКОЙ). АГОНИЯ ОДИНОЧЕСТВА (ПНЕВМАТОЛОГИЯ СТРАХА) // ИЗБРАННОЕ. ПЕТРОЗАВОДСК, 1992. С. 137-154.

I

Страх — агония человечества... Трудно до конца ее понять и совсем нельзя вылечить. Ее можно только исцелить небом или заглушить землею, затормошить суетою, прикрыть заботами; отвлечь только себя можно от этой муки различными стремлениями, планами, надеждами, краткими радостями земли или иной ее болью.

Страх, как ветер, встречает человека на всех путях его. Чего только не страшатся люди в мире! Отошедшие от своего доверия к Творцу, они строят свою земную жизнь, окруженные тревогами, опа­сениями, страхом и ужасом.

Перестав пребывать в раю сладкого Божьего доверия и своего доверия к Богу, люди стали мучительно всего бояться и весь мир пугать собою. Люди наполнили землю непрочностью и бедственностью, в которой живут непрестанно призываемые в иную, высшую жизнь, но почти не откликающиеся на нее. Утонувший в земле человек видит сейчас только черноту земли. И вся природа чувствует эту отлученность человека от высшей жизни и свободы, и мучает его, и боится его... Тернии окружили жизнь человеческую, и волчцы выросли на ее дорогах. Зло и страх стали жалить человека. Они могут его жалить только «в пяту» (Быт. III, 15), но в пяте, т. е. во внешних, периферийных чувствах и мыслях, сосредоточилась теперь вся земная жизнь, ниспавшая с высоты светлого Разума. И, поражаемый в свою жалкую пяту, чело­век стал изнемогать всею глубиной своего существа — так он слаб, лишен­ный Благодати. Как зверь, он трепещет и страшится всего. «Страх и трепет прииде на мя и покры мя тьма».

Утеряв свою первую любовь (Откр. II, 4) и еще не научившись последней своей любви — во Христе, — человек озирался в своем огром­ном и холодном логовище мира и — страшился. Так началась его исто­рия, которая не изжита доныне человечеством. Он стал истаивать очами от опасности, от неверности своей жизни и жизни другого человека. Злые силы стали мучить его, влечь к себе, дарить ему свои призрачные наслаждения, а после бить его, наслаждаясь его беззащитностью и омраченностью. И человек привык к власти темных сил над собою. И ста­ло его посещать новое чувство: радость быть злым и страшным для окружающих. И чем более он живет в своей злобной усладе не­нависти к другому человеку, властности и гордости, тем более он страшится и опасается другого человека.

Таинственно и страшно рождение человека в мире. Страшен для человека переход из темной утробы мира в таинственную вечность. Страшна своей новизной и ответственностью каждая минута этой жизни. Но человек научился обманывать свой страх, прятать его, даже смеяться над ним; обманывать его, даже подчиняясь ему и принося ему жертвы, для получения большей легкости существования под его властью. Такова сущность древнего и современного идолопоклонства, культивирования искусственного сада жизни и мысли вне Бога... Человек обманывает себя, живя бездушно и бесстрашно.

Современный бег человечества, его интересов, его воображения и цивилизации, все ускоряющееся коловращение людей в пространстве и времени вырастает не только из социальной и культурной связи людей, но и из страшного одиночества человека в мире, от одиночества, ко­торое человек хочет крыть от себя и от других.

Древнее поклонение идолам и фетишам было уже явлением этого одиночества. Стремясь скрыть от себя и от других свое ничтожество и свою метафизическую наготу без Бога, человек строил и строит мир. Но даже в этом темном стремлении человека — скрыть от себя самого свою слабость и малость, кроется искра его свободы в выборе своего пути.

Не оценивший и не ценящий своего высокого достоинства и своей свободы быть сыном Божьим, человек должен теперь учиться этой свободе веры в Бога, любви к Богу и послушания Ему чрез всю боль своей нелюбви, своего неверия и непослушания. Оставаясь Божьей, до последней своей пылинки и травинки, земля стала суровой школой для человека. Благоуханная близостью к небесному миру, земля стала для человека суровым училищем Божьей правды. Внутреннее зло чело­веческой нелюбви к Богу сделалось и все делается внешней, физи­ческой и исторической обстановкой человека. Возникающее в душевной бездне и не омываемое покаянием, зло идет ранами, язвами и болезня­ми по телу земли. «Тернии и волчцы» Библии, которыми окружена наша жизнь,— это наши болезни, наши страхи, наши смятения и ужасы; они вползли, вбежали, влетели в мир внешний чрез внутренний мир чело­веческой души, содрогнувшейся и потрясшейся от своей измены Богу.

Историки древнего мира (как Fustel de Coulange — «La Cite antique») свидетельствуют о том нечеловеческом, «тоталитарном», темном страхе, которым двигалась и направлялась история древнего мира.

Во всех областях жизни люди были рабами своего темного страха, пока не был дан им новый страх — высокий страх святого закона. Творец излечивает людей страхом Своего Закона от страхов земли. Все омрачающееся и чего-то все время страшащееся на каждом шагу человечество может быть излечено от темного страха только новым страхом, высшим, светлым; уже не бессмысленным трепетанием пред ужа­сом жизни и Рока, но страхом благоговения пред законом Творца и Его Духа, страхом нравственной ответственности за данные таланты истины и любви. «Изуй сапоги твои, ибо земля, на который ты стоишь, свята есть».

После воплощения Логоса и пришествия в мир огня Духа вся земля (для высшего сознания человеческого) стала святою и грех чело­веческий среди земли приобрел еще большую отвратительность, яв­ляется еще большим безумием, чем во времена одного Закона. Светлый страх пред горящим кустом великого Божьего совершенства есть на­чало последней мудрости человека: «Начало Премудрости — страх Господень». Словом Своей Истины Творец вырвал смертельную стрелу из жизни человечества и поразил зло этою же стрелою. Освободив страх от его демонического яда, Дух Божий стал укреплять и возвышать этим страхом сердца людей. И, привыкшие к страху, как к своей жизни, люди стали питаться новым, высшим страхом, и возвращаться к Богу, к смыслу своей жизни, освобождаясь от своих старых страхов. Страх оказался обезвреженным, преображенным, поднятым к небу...

Этот страх Божий способен к бесконечному возвышению и утончению, и выходит из сферы всякой боязливости. Оттого он не был отменен приходом на землю Богочеловека, принесшего миру Новый За­вет, уже не страха, а бесстрашия любви. Страх остался в мире, как светлый нимб над огненным человеческим стремлением к Божьей Чи­стоте.

Человечество стало жить меж двух страхов: чистым, святым и темным, грешным, загораясь то одним, то другим страхом. Человек еще остался способен, рядом с возвышенными чувствами благогове­ния ангельского пред Именем Господа Сил, таить в себе и обнаружи­вать темный демонический страх — суеверия, самолюбия и эгоизма.

Глубокая душевная раздвоенность, многими людьми переживаемая и сознаваемая, может быть исцелена только очищением и освяще­нием страха. Уничтожить в своих переживаниях всякий признак ка­кого бы то ни было страха невозможно. Но можно возвысить свой страх. В этом совершается религиозное цветение человеческой лич­ности.

Первый темный страх человека есть боязнь увидеть Бога. Это — всемирное постоянное прятание Адама-человечества от близости Божьей. «Наг есмь и скрылся». Так и по сей день человечество скрывается от Бога в своих делах, чувствах и желаниях.

Второй темный страх человека — это боязнь увидеть человека. Глуби­на антропологической правды раскрывается уже на первых страницах Библии: «Вот... я скроюсь и буду изгнанником и скитальцем на земле, и всякий, кто встретится со мною, убьет меня» (Быт. V, 14). Это слова Каина после убийства брата.

Как страшится человек не найти Бога, так страшится он и найти Бога, увидеть своего Спасителя внутри себя и внутри другого чело­века. Страшится иногда человек найти высшую человечность в себе и в брате.

«Где ты, человек?» — зовет Дух Божий все того же древнего биб­лейского Адама, человечество. И каждый человек, сознательным — или бессознательным — движением души своей отвечает Богу: «Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт. III, 10).

Убегание от человека есть лишь второй этап ухода от Бога. Ушед­шие от Бога, но еще не ушедшие от человека, близки к возвраще­нию к Богу. Метафизически уход неверующего в Бога человека от другого человека есть последняя форма нравственного солипсизма, злокачественная опухоль человечества, развивающегося не в сторону Бо­жественной истины, а в сторону своего собственного эгоистического существа.

Страхи злых служат злу. Страшится человек признать себя духом нищим и нагим. Осознавая же себя нагим, страшится обратить чело свое и вечность свою (человечность) к Богу. И, боясь этого, боится обнаружить где-либо в мире или в своей жизни Бога. Так изгоняет сам себя человек от лица Божия во «тьму внешнюю», где «плач и скрежет зубов», безысходное страдание человечности, не желающей для себя умереть и воскреснуть в Боге.

Ужасом своего несоответствия Богу, иногда очень глубоко живущим, объясняется неверие человека, эта темная человеческая боязнь обна­ружить у себя или где-либо в мире Бога. «Нет Бога!»... «Не может быть Бога в мире, где столько зла и страданий!» Ведь это уже есть знание о Боге, и уже трепет пред своим и мировым несоответствием Ему. В неверии есть ужас возможности встречи с Богом. Страх отодви­гается, душа успокаивается не-верием... Так только бегающая по земле птица пустынь страус прячет свою голову в песок, спасаясь от пре­следования. И так человек скрывается в пустоту от Творца.

Но мы видим в страхе падшего человека и райский ответ первого стыдливого целомудрия твари: «Господи, отойди от меня, ибо я человек грешный!» Так восклицает, охваченный стыдом и ужасом своей слабости и нечистоты, апостол Петр после явленной ему чудесно ми­лости на Тивериадском озере. Здесь открывается уже не темное стрем­ление бежать от Святого Святых, но ангельское сокрывание себя от Него, по любви к Нему, от стыда за себя, за свою немощь и неподго­товленность к этой встрече.

И человек в этом светлом ужасе уже носит в себе отсвет Рая, радость херувимов и серафимов, закрывающих лица свои от Солнца Любви.

Всякому истинному покаянию присуще чувство святого сокрывания себя от Бога, которое показывает райскую природу человеческого покаяния как нахождения места своего духовного соответствия Богу. Светлый трепет блудного сына пред любовью Отца, сознающего, что он «не имеет права называться сыном»,— это тот же страх, что и страх апостола Петра после чудесного улова рыбы на Галилейском озере.

Если бы наших человеческих сердец касался только такой страх. Но мы, люди, бываем либо бесчувственно-дерзки ко всему — к жизни и к смерти, к добру и к злу, либо чрезвычайно страшливы и пугливы, недоверчивы к жизни, к стихиям, к зверям и людям. И даже само бесстрашие наше часто является не признаком Вечной Жизни, в нас начавшейся, а только одним из выражений нашего бесчувствия к тайнам жизни и ее святыням.

Не боящийся никаких трудностей жизни и смерти, самоуверен­ный человек вдруг бывает напуган одною возможностью получить вы­говор начальника, вызвать насмешку общества или, наоборот, не полу­чить какого-либо отличия, удовлетворения самолюбию. Храбрые воины бледнеют от слова или взгляда слабой женщины. Темный страх всегда вызывается страстью. Этот страх есть всегда следствие неверной любви либо к миру, либо к другому человеку, либо к себе. Но бывает страх и от душевной пустоты, от потери человеком себя. Этим последним стра­хом испугался ап. Петр во дворе Каиафы, в присутствии Самого Христа Спасителя. Жизнь готовый отдать за Христа, он (таково следствие самонадеянности) вдруг потерялся и испугался.

Среди своего темного страха современный человек похож на самого примитивного. Чего только не боятся люди! Жизнь современного челове­ка, как и древнего, соткана из страхов, которые проносятся в его душе, как птицы, не всегда отражаясь на экране его сознания. Современ­ный человек не осознает всех своих страхов. Но, если в его сердце нет полного мира, можно сказать, что страхи, эти дети его челове­ческих страстей, живут в его душевном доме.

Страхи входят в двери и окна человека, свистят в его замочных скважинах, наполняют все поры жизни, парализуют деятельность людей деятельных и возбуждают к деятельности недеятельных. Кто не бес­чувствен, чего-нибудь да боится, иногда — многого. Правители и под­данные, начальники и подчиненные, богатые и бедные, здоровые и больные. Каждый страшится по-своему... Несомненно, что, со всех сто­рон устрашаемый всяческими личными, общественными и мировыми привидениями, современный человек еще больший раб демонических страхов, чем древний язычник или наивный африканец наших дней.

Еще недавно множество людей, устрашенных авторитетом «науки», спешило отречься от высших ценностей своей жизни и культуры — от Творца, от вечного спасения своего, от Евангелия, от своей души... Разве это не был страх перед привидениями? Исчезли теперь эти детски-научные выводы прошлого столетия пред светом нового чело­веческого познания, пред новым словом науки, уже не противопо­ставляющей себя Богу, но скромно осознающей свои пределы.

Человека мучает собственное тело. Тело человеческое имеет свое собственное понимание счастья и горя, радости и печали. Телесные эмоции бывают для человека новым источником страданий и страхов — страхов тела и страхов уступить телу. Тело косно, настойчиво и грубо в отношении духа, оно имеет свою собственную психологию и волю. Оно наступает на дух человека, как лев; связанное духом, обращается в жалкого пса. Оно «от мира сего», и высших запросов человеческого духа не признает; его приходится принуждать к добро­му делу, к молитве, к самоотвержению.

Тело «душевное» (I Кор. 15, 44) страшится многого. Оно нередко дрожит, в то время как дух человека остается мирным и преданным в руки Божьи (опыт многих верующих людей во время воздушных бомбардировок).

Человек страшится встретить самого себя, потому что. найдя себя, человек может найти Бога. А Бога не хочет человек встретить. От­того человек страшится своей великой глубины и убегает всю жизнь от малейшего углубления в себя. Весь бег его жизни, вся сутолока мира, вся динамика его цивилизации, с ее нивелировкой и стан­дартизацией жизни, ее развлечения и увлечения, заботы, планы и энтузиазм, словно изгоняет человека из Лица Божия и лишает чело­веческого лица. Но — «камо пойду от Духа Твоего, Господи, и от Лица Твоего камо бежу?» Этого еще многие не понимают. Порыв неверую­щего или маловерующего человечества направлен к тому, чтобы бежать от своей глубины, от своей тишины, где скрыто райское блаженство, где Бог встречает человека. Бежит человек от духовного мира — куда? В порочный круг внешнего творчества, внешних задач, внешних отно­шений к людям, преходящих успехов, мгновенно возникающих, никогда не насыщающих радостей.

И  человек  все  более  боится  остаться  наедине с самим  собою.  Он уже больше не смотрит на звезды, не задумывается в тишине над жизнью. Глубина его души, могущей вместить великую любовь Самого Творца, не радостное для него, но жуткое видение.

Человек боится глубины своего бессмертного «я», своей абсолют­ности, «способности на все»: возможной бездны своего преступления и предельной своей самоотдачи Богу.

И во всем человек страшится боли своей, и неизвестного, как неожиданной боли. Страшится он и самого страха своего, ибо страх есть боль; и радости даже иногда страшится человек, ибо радость не­верна и, уходя, приносит боль; человек может страшиться радостных своих надежд. Как глубок человек, так таинственно-безбрежен мир его духа; можно поистине сказать: такой дух, как человеческий, мог быть дан только бессмертному человеку.

Научная психопатология и психотерапия слишком отвлеченно (и потому неверно — вне критериев добра и зла) исследуют область бес­сознательного; оттого, даже в самых тонких своих анализах, не могут коснуться настоящих тайн жизни человека.

 

 

II

 

Светлые страхи рождаются от страха Божия. Благоговение, тре­пет веры и надежды входят в сердце человека острой болью и бла­женством светлого страха.

Любящий волю Божию более своей жизни страшится сделать что-либо в мире «от себя», а не «по Богу», сделать что-либо так зна­чит для него причинить себе мучения. И человек осторожно ходит и наполняет мир только благоуханным медом жизни. Человек стра­шится греха, но не как внешней, роковой силы, а как чего-то, со­звучного своей слабости... «Не введи нас (нашу слабость!) во иску­шение» (во испытание), «не подвергай ее экзамену», просит Бога сми­рившийся человек... «На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия»,— отвечает человеку Бог. Эту истину 90-го Псалма знает верная Богу душа и не боится, ни тьмы мира окружающего, ни своей. Она боится лишь одного: страшно огорчить Любимого! Это — страх учеников Христовых. Человек тогда страшится уже не мучений своей неверности Богу, но — потери этих мучений; страшится мирных и безболезненных для себя нарушений Божественной воли. Это — выс­ший круг страха, вводящий в небесную гармонию духа и эту гармо­нию в человеке охраняющий. Светлый страх вдохновляет и живит че­ловека своей мукой.

Окрыленный, подъятый этим страхом божественной любви, человек обретает свободу от греха и освобождается от низших мучений страха.

Опыт «различения духов» (I, Ин. 41) есть опыт и различения страхов. Страх всегда вдохновлен каким-то духом. Темные страхи гне­тут, обессиливают, убивают. Светлые страхи собирают душу, очищают, вводят в мир Святого Духа.

Темный страх есть недостаток любви к Богу и к ближнему. Лю­бящий перестает страшиться. «...Любовь побеждает страх» (Ин. 1, 4, 18). Как свобода движения побеждает скованность, так любовь побеждает страх. Чистая, сыновняя отданность человека Богу, или братская отданность сердца другому человеку, побеждает страх себялюбия, захолаживающий, леденящий сердце. Но это относится только к истинной любви. Неверная, движущаяся страстью или похотью любовь не знает бесстрашия; она не побеждает страха, но усиливает его, т. к. усиливает самость человека. Даже материнская любовь, одна из высо­ких и жертвенных Любовей этого мира, лишь в одухотворении и воз­вышении к Богу себя и любимых побеждает естественный страх.

Полное освобождение от естественных и противоестественных страхов достигается только через «освобождение Сына» — когда Сын, т. е. Божий человек, освобождается в самой душе человеческой, и совер­шает это освобождение Сын Божий. «Освобождение Сына» совершает­ся чрез вытеснение из человеческой души какой-либо страсти и тем самым связанного с нею страха. Иногда всех страстей и всех страхов. Тогда все тени уходят из души; и даже тени теней ее покидают.

Св. Иоанн Златоуст говорил, что для него ужаснее вечных мук было бы увидеть кроткий лик Господа Иисуса Христа, с печалью от­ворачивающийся от него... Вот психология истинной веры: страх огор­чить любимого Господа, не принять с безмерностью духа Его без­мерную любовь.

Ни Иоанн Златоуст, ни другие праведники не были, конечно, сво­бодны на земле от страхов человека, «в мире живущего и плоть но­сящего». Спутник Павлов, Лука, говорит, что ангел, явившийся ап. Пав­лу на корабле, во время ужасной бури, сказал: «Не бойся Павел, тебе должно предстать пред Кесаря»... Несомненно, ангел из своего духовно­го мира видел, что у апостола был тогда и некий плотский страх. Мы видим далее, как, идя узником по Аппиевой дороге к Риму, пре­старелый апостол «ободрился», увидев тамошних братьев. Так человечно описание этой немощи апостола. И не раз он испытывал беспо­койство. «Когда пришли мы в Македонию», «плоть наша не имела покоя, но мы были стеснены отовсюду: отвне — нападения, внутри — страхи» (II Кор. VII, 5).

Ветер мира рябил и. страхом поверхность этой до конца бого-преданной души. Но он не помешал ее апостольскому делу. В этом и открывается сила Божия, действующая в преданной Богу слабости человеческой. Вся красота человека в том, что ничто не в силах удер­жать его от дела Божьего в мире. Мир ищет «сильных» и их рас­сеивает, как прах. Творец приближает к Себе «слабых» (в их соб­ственном сознании), т. к. только правдиво осознавший себя слабым, нуждающимся в силе Божьей, человек может принять силу Божию.

Человек страшится умирать в Боге, до конца посвящать себя и все Богу. Но ему не надо пугаться ни мнимой великости своих усилий и жертв на путях к Богу, ни своих слабостей, ни страхов на этих путях. Чрез все эти бездны переносится человек силой Божьей, когда это надо для дела Божьего и человеческого в мире. А не надо, и чело­век вновь стоит у бездны своей, бессильный и блаженный в своем бесстрашном ничтожестве.

Верная и в желании верности пребывающая душа остается всегда в светлой настороженности, она боится не узнать воли Божьей или, зная ее, в чем-либо изменить ей. «Не введи нас во искушение» — молитва всех правдиво сознающих возможность своего невнимания, своей рассеянности, своего увлечения второстепенным и своего паде­ния.

Но  чувство   своей   слабости   у  христианина  никогда   не   переходит

в inferiority complex. Наоборот, это чувство есть крыло веры, мужества и утверждения в Боге. Учитывая свою слабость, слабость всех вооб­ще людей и паутинность всего мира, человек ни в чем не полагается ни на себя, ни на что-либо «от мира»; ни в чем земном не утверж­дает своей последней надежды. И в этом никогда не обманывается. Сила «страха Божия» рождает в душе отталкивание от зла и влече­ние к правде. Живущий в свете страха Божия видит в своем сердце все тени. И чем больше вмещает в себе свет Христов, тем яснее видит малейшую свою неверность Богу и горячее ненавидит всякое при­ближение греха к своему сердцу, справедливо видя даже в малейшем грехе средостение меж Богом и собою. Это постоянное внимание к себе, и рождающаяся от познания движений воли своей светлая ненависть к себе совсем не похожа на ту ненависть к себе, на которую спо­собен в отношении себя человек, любящий только самого себя. Есть евангельская ненависть к себе, и есть демоническая. Человек, живущий во зле, тоже способен подчас искренно ненавидеть себя, презирать и опасаться сам себя за недостаточное свое совершенство во зле. Убийца, устрашившийся, в совести своей, убить свидетелей своего преступле­ния, способен презирать себя за такое «малодушие» и даже «каяться» в нем. Преступник, не сумевший скрыть следов своего преступле­ния, может ненавидеть себя за этот промах. Таких нравственно-перевернутых людей, ходящих нравственно «вниз головою», змей зла жалит, конечно, уже по заповеди Божьей не «в пяту», а — в самую голову. Мы видим в мире людей, сознательно приучающих и даже принуж­дающих себя быть неприветливыми, грубыми, каменными и гордыми с другими людьми (даже иногда особенно с домашними своими); боится тогда человек иметь, или даже только показать, какое-либо участие к другому человеку. Развитие этого чувства и его техническая орга­низация: современный концентрационный лагерь.

Особенно трудным становится нравственное состояние человека, когда его душа, словно зараженная апокалиптической «трихиной», включается в какое-либо коллективное зло мира. Тогда люди начинают ненавидеть друг друга и истреблять в силу внешних признаков кро­ви, расы, класса, происхождения или в силу различных изменяющихся в мире идей. В коллективном зле нравственная извращенность имеет больше поводов для самооправдания, хотя самооправдание, психологи­чески, не требует обычно никаких поводов.

Не верящий в мир вечных ценностей и реальностей духа, человек боится быть честным («обеднеешь»), искренним («посмеются»), правдивым («обманут»), добрым («будут эксплуатировать»)... и т. д. Жизнь скрывается под коркой лицемерия, условности. Все делается двоя­щимся и полуправдивым. Над душами разливается инфернальный свет, не от Солнца — Христа, а от фосфора человеческих мозгов и костей.

Вспоминаются большие ночные воздушные бомбардировки городов. Огромная фосфорическая пустыня мертвого света, нечеловеческих огней, адских звуков и одновременно какой-то тишины, лунного безлюдия... Кто хотя бы раз видел нечто подобное, не забудет этого неживого света от «елок смерти», светящих над обреченным местом земли, блеска орудийных молний в зареве взрывов и пожаров. Таков свет мира, противосветящий Христову; это есть одновременно и суд над миром, экстериоризация   его   неистинных   мыслей,   желаний,— всех   полуправд   его жизни.

От многих душ в мире тянутся к небу темные струйки копоти страстей — гордости, алчности, злобы, зависти, вожделения. Эта копоть ежедневного бытия сливается над землей в огромное черное облако ), но распростерто над человеческой жизнию и историей. От него идет о земле тень страха. Этой тени не видят только бесчувственные люди, пьяненные собою, или люди, объятые божественной любовью...

III

 

Главное страдание ушедшего от Бога человека есть самолюбие. Безблагодатное страдание рождается в кругу не-осиянной Богом любви, пре-любви.

1)  Любовь к неверной и ничтожной славе своей в мире, 2)  любовь к неверным   и   быстро   преходящим   ценностям,  3)   любовь   к  телесным наслаждениям   и   внешнему   покою;   эти   три   пре-любви   человеческие, соединяясь   в   одном   круге,   откидывают   в   мир  люциферианскую   тень

«Душа горделивая есть раба страха; будучи самоуверенной, она боится всякого шороха и даже теней» (Лествица, Сл. 21, гл. 4). «Бояз-1вость есть уклонение от веры в ожидании неожиданностей» (гл. 2).— Хотя все боязливые тщеславны,— говорит св. Иоанн Лествичник,— Однако же не все небоязненные смиренномудры», «и разбойники, и гробокопатели не боятся» (гл. 6).

Первую   пре-любовь  окружает  страх  бесславия,   бесчестия    или   не получения  от людей желаемой  чести.   Это  боязнь увидеть  невнимание к себе,   к   своим   способностям,   талантам,   совершенствам.   В   этом   состоянии,   как  пьяницы   вина,   люди   ищут  одобрения   себе   и   признания со стороны других людей, даже тех,  к которым они  совершенно равнодушны.  Художник   или  политический  деятель,  свысока относящийся к «толпе»   (себя   из   нее   выделяющий),   в   то   же   время   жадно   ищет этой толпы себе признания и поклонения, боясь не найти этого.  От мнения других людей человек часто ставит в зависимость свою жизнь.

Здесь  одна  из  тяжких  цепей  общего  рабства.   Как  идолы,   одни  люди  постоянно   ищут   себе   от   других   людей   признания,   почета,   внимания, уважения.    Не   заботящиеся   о   славе   Божией,   остро   заботятся   о своей   славе   и   чести.   Различны   степени   и   виды   этого   общечеловеческого,   а  лучше   сказать, бесчеловечного   вожделения,   и   страхов, с   ним связанных.  У правителей и политиков они  выражаются в одном, у людей  искусства  в  другом.   В   то   время   как   истинные  художники,  литераторы и музыканты боятся только солгать в своем искусстве, не выражать   его   последней   правды   (таков   страх   и   настоящих   ученых),   поверхностные деятели искусства боятся только неблагоприятной оценки своих   произведений,   отсутствия   похвал   и   покупателей.   Не   поверхностной   критики   они   боятся,   а   всякой   критики,   воспринимая   ее   как намеренное унижение их личности. Опьяненный страстью самолюбия и славолюбия становится врагом самому ценному и умному критику. Лишь возвышенное,  бескорыстное   («аскетическое»)   отношение   к  искусству, обращение   его   на   служение   Богу,   и   Его   правде   в   мире,   сохраняет и спасает  человеческую   личность  художника  от   разложения.   Тончайшеe ответвления  славолюбия опускаются  глубоко  в подсознание человека,   особенно   находящегося,   в   силу   своего   дела,   в   наибольшей   за­висимости от мнения окружающих.

Всегда человек зависит, в той или иной степени, от жизни других людей; но задача и цель человека в мире состоит как раз в том, чтобы переходить из низшего плана зависимости от людей в высший. Человек призван быть в зависимости не от случайных взглядов, на­строений и пристрастий человеческих, а от подлинной судьбы всякого человека, от той глубины его жизненного пути, которая только на­чинается на земле. На пути своем в вечность всякий человек может быть поддержан и укреплен другим. Здесь наша истинная круговая порука, цепь светлой нашей зависимости друг от друга.

Служение человеку (не его случайным мыслям, желаниям и сла­бостям) есть самая благородная и высшая форма зависимости от этого человека. Мы никогда не бываем независимыми в мире. Даже самая высшая форма презрения к окружающим, ницшеанская повесть о «сверх­человеке», не появилась бы в мире, если бы не было этих «окружаю­щих» автора и слушающих...

Зависеть от людей, служа им во всех формах и на всех путях жизни, есть путь подлинной славы человека, славы в Боге и вечности. «Не нам, не нам, а Имени Твоему, Господи, даждь славу!» — вот путь истинной человеческой славы. Чего тогда устрашится человек? Всякое неуважение к себе со стороны других, даже бесчестие, он примет с чистой и кроткой совестью на путях своего посильного и искрен­него служения всем. Живя в мире, этот человек свободен от первого, главного соблазна — от любви к ничтожной, неистинной славе.

Искание этой славы змеится на многих устах и во многих гла­зах человеческих. Вдохновляют себя люди, на краткое время земной жизни, наркозом этой славы. «Пес, лижущий пилу, услаждается вку­сом собственной крови, не понимая всего вреда, который он себе при­чиняет», - определяет св. Иоанн Лествичник тот вред, который люди при­носят сами себе вожделевая неистинной славы в этом мире, забывая настоящую свою славу, приходящую только от Бога. И в области ду­ховной, религиозной, человек не освобожден от искушения этой славы и страхов, с нею связанных. Здесь, в области самых высоких ценностей, дух славолюбия может приобрести особенно тонкое и неожиданно опасное выражение. Постоянное предупреждение, раздававшееся из уст Господа Иисуса Христа, книжникам и фарисеям, «садиться пониже», показывает, что в духовной области, не меньше, чем в другой, чело­век может легко найти пищу своему тщеславному «я», и устрашиться, что ненасытная природа этого «я» останется голодной и бед­ной. «Трубить пред собою», радоваться собою самим приду­манной или миром подаренной славе, свойственно не только импе­раторам, маршалам, политикам и художникам. Самая тонкая, по «гнилости» своей, слава подстерегает служителей Церкви, Божьих слуг, на их путях... Саломия, мать апостолов Иакова и Иоанна, устрашилась, что ее сы­новья не получат в Царствии Божьем достаточно высокой (по-земному ею понимаемой) славы. Кланяясь Спасителю, она просила Его дать ее сыновьям место «по правую» и «по левую» Его сторону, когда придет Его Царство. «Не знаете, чего просите»,— был ответ Спасителя, не только ей и своим ученикам, но и всем людям, боящимся не прославиться пред другими людьми этого мира.

Другая пре-любовъ, порождающая демонический страх, есть страсть к богатству, деньгам, имениям, вещам... «Корень всех зол есть сребролю­бие», иначе сказать, ненасытное вожделение материального. Тут рож­дается один из самых острых страхов, терзающих человечество. Страх потерять или не приобрести. Они рождаются от убийственных для души чувств скупости и алчности. Скупые страшатся потерять то, что они имеют; оттого боятся поделиться кратковременным своим иму­ществом; алчные страшатся не воспользоваться возможностью, случаем и временем обогащения. «Время — деньги» — девиз алчного, написанный на его лице и на стене его конторы. Он не понимает, что не время является деньгами, а деньги являются сконденсированным, кристаллизи­рованным временем, умножаемым в руках человека, для лучшего его посвящения Богу и ближнему. Через милостыню свою богатый умно­жает время своих молитв, своего добра, своей верности Богу. Чрез любовь материальная ценность становится и духовной ценностью. Время бесконечно дороже денег, и деньги имеют ценность лишь для знаю­щего духовную тайну времени. Добро хотело бы все деньги обратить в любовь, умножить чрез это время любви. А зло хочет все земное время, данное людям для возрастания в Христовой любви, превра­тить в деньги. Оттого Промысел так устраивает в мире, что, когда денег, не обмененных людьми на добро и любовь, оказывается слиш­ком много, они теряют свою ценность, и происходит так называемая «девальвация», сокращение денег, и время освобождается для любви. Но люди опять бросаются менять время на деньги, все снова и снова боясь «упустить время». Кружится, бежит, мечется человечество в погоне за деньгами, этими «призраками бытия», страшась не поспеть схватить наибольшее количество призраков... Войны мира ведутся из-за наживы, из-за страха ее упустить или не приобрести. Войны — порождение этого страха. Война есть гораздо более дело страха, чем бесстрашия и му­жества. Причины войн укоренены в метафизическом страхе народов, от которого они хотят закрыться мужеством войны. Страх настоящей или мнимой опасности так же ведет к пролитию крови, как страх отчаяния пред беспросветностью истории, лишенной света Вечности.

Древний «золотой телец», принимающий все более «жидкую», даже невидимую ныне «атомическую» форму, устрашает страны и континенты своей немилостью к ним и бросает их друг на друга.

Техника ускоряет производство материальных ценностей, ускоряя и процесс их уничтожения. Змея материального пожирает свой хвост. Хронос неблагодатного времени, обращаемого лишь в материальные ценности, уничтожает своих детей. Цивилизация, неуравновешенная и не скрепленная высшим смыслом жизни, ведет к гибели человечество, все более усложняет, затрудняет и разоряет свой собственный мир. Не желающее причащаться Тела и Крови Христовой, человечество пожи­рает свою собственную плоть и пьет свою кровь. Люди боятся истин­ных пророков, желающих оторвать его от этой автоантропофагии и призывают к себе ложных пророков и вождей, давая им всю власть над собой.

Богатые боятся обеднеть. Бедные — пропустить удобное время за­хвата имущества богатых. Если сокровища накоплены, человек боится, не зная, куда их спрятать,— дом может сгореть, земля быть отнята, акции обесцениться, банк обанкротиться, несгораемый ящик — быть взло­манным. Нет нигде и ни в чем уверенности. Более того, всюду пол­ная неуверенность или верная гибель... Как раненый зверь, мечется че­ловечество под грохоты своих бомбардировок, в зареве своих пожаров...

Все рушится и пропадает. Дом вещественный и дом душевный, по­строенные на песке безверия в Божественную Жизнь, обращаются в мусор...

«Мое только то, что я отдал» (Св. Максим Исповедник) — эта муд­рость, открывающая бессмертие, чужда духу мира. Чрез уста своих про­роков и мудрецов мир все говорит и говорит: «Мое только то, что я не отдал», или то, «что я взял у другого». И все по-новому, в каж­дом поколении, верят люди этой непрестанно опровергаемой, каждой смертью человека, истине. Судорожно прячет человек свой хлам, свой сор, но вырывается у него из рук этот хлам, этот сор и уничтожается. Жизнь исходит пеплом, молью, ржавчиной, гниением, разложением, взрывами, распоряжениями суровых властей.

Получив полное удостоверение в жизненности и правдивости еван­гельской, многие люди все же не хотят ее видеть. Привыкнув к не­престанной потере всего, они заменяют бывшее свое имущество на­деждой на будущее и живут, боясь расстаться с этой надеждой, с призраком призрака. Сребролюбец все продолжает в мире бояться «чер­ного дня» и не страшится черной вечности.

«Боязливых же и неверных» (Откр. 21, 8) — «участь в озере, го­рящем огнем и серою». Пророчество это, произнесенное любимым уче­ником Небесной Любви, есть откровение и о современном мире и человеке. Этот мир, с его уничтожаемыми ценностями, войнами и по­жарами, есть в сущности «озеро, горящее огнем и серою». И участь боязливых и неверных (боязливых, от своей неверности Богу, и не­верных от боязливости своей) — не иметь выхода из этого озера. Ибо выход из его «огня и серы» дает лишь Сказавший: «Я — Дверь»...

Любовь к плоти другого человека и к своей плоти, и поставление ее слепых, природных и ниже природных велений центром своих интересов, есть новый океан человеческой бессмысленности, из кото­рого истекают новые реки человеческих страхов.

Любовь к себе и к своему телу, в истинном духе и разуме, не противоречит любви к Богу и к другому человеку. Мерилом любви к ближнему поставлена любовь человека к самому себе. Но человек утерял дух правильной любви к себе. Мало кто из людей любит себя по-настоящему, как храм Духа Святого. Инстинкт борьбы за свое суще­ствование и наивысшее благо присущ не только всему организму человеческого тела, но и каждому из его чувств. Органы обоняния, осязания, зрения, слуха, вкуса — все чувства тела ищут приятного для себя плотского раздражения и опасаются раздражений неприятных. Эти процессы проходят в сознании и в подсознании человека.

Если «сокровенный сердца человек» (Петр III. 4) не принял еще в себя Жизни, не загорелся и не согрелся ее огнем, он всегда на­ходится под непрестанным воздействием велений и страхов своей плоти, и проникается специфической «плотской» мудростью «века сего», духа истины не имеющей. Не соглашающийся жить Христовой верой, по законам Евангелия, человек делается существом более низким и менее чистым, чем любое из животных. Данное для высоких целей умноже­ния земного (и небесного) рода «сынов Божьих» родовое средство обращается у человека неверного в ненасытный очаг ложно-острых, а на самом деле тупых и никогда человека не насыщающих пережива­ний, оставляющих в глубине человеческого сердца осадок, болезнен­ную оскомину, страх и страдание. Утончая свою чувственную плотскую радость, в жизни и искусстве, человек думает, что «утончает свою жизнь». Но волна новых страхов и страданий разрушает и обессиливает призрачное его счастье, построенное на плоти. Человек чувственный боится за свое счастье, предчувствуя его мимолетность, и сердце его страдальчески ловит плотское счастье, как воздух — рыба, выброшенная на песок. Бесчисленные болезни, слабости, несовершен­ства, долгий, сравнительно с животными, период младенчества, созре­вания, старости и умирания держит человека все время в русле плотских страхов, ущербности и страданий. Эти страхи, как маяки, призываются вести человека к той истине, что он не только житель земли. В ура­зумении этого состоит вся печальная наука человечности.

«Как нельзя раз навсегда наполнить чрево, так нельзя и преодо­леть боязнь. По мере возрастающего плача удаляется она, а по мере оскудения плача мы делаемся боязливыми»,— говорит св. Иоанн Лествичник, имея в виду, конечно, не плач от страха, а благодатный плач от любви к Богу и молитвенный плач о своей неверности Ему. «Кто стал рабом Господним, тот будет бояться одного своего Владыки, а кто еще не боится Его — часто приходит в страх и от тени своей».

Один из аргументов воинствующего неверия, созданный для опро­вержения религиозных переживаний, есть произведение религии от при­митивных дикарских страхов. По этой теории, первобытный человек, пугаясь таинственных явлений природы, начал из чувства самосохра­нения обоготворять их и поклоняться этим явлениям, как богам; из таких дикарских страхов будто бы и родилась религия, обросшая потом классом жрецов-священников, начавших эксплуатировать религиозное чувство человечества, ради своего материального прибытка... Данная аргу­ментация не только не объясняет религии, но она не объясняет и страха. Она объясняет только одно из примитивных переживаний человека в связи со страхом. Данное же явление метафизической порабощенности примитивного человека страхом свидетельствует не о том, что хочет из него вывести атеистическая теория, а о гораздо более глубоком явлении первобытной жизни человека; о нем была у нас речь в начале нашего исследования. В человеке существует целый ряд, це­лая клавиатура, пневматологически-различных, между собой не схожих страхов. Начинаясь в сфере низкой, грубой, дисгармонической, душевное переживание, связанное со страхом, растворяется в высочайшей и тон­чайшей гармонии небесного мира.

О каком страхе, будто бы породившем религию, говорит без­божие? Оно говорит о страхе самом низком и примитивном. Не из этого, конечно, жалкого, тупого и темного страха создались и вышли высочайшие переживания человечества, его чистые, светлые религиозные созерцания, постижения и деяния. Только лжерелигия, как и само без­божие, выходит из темного страха, так же как и из мрачного тупого бесстрашия. Светлая религия, religio — связь человека с Творцом рож­дается из высокого, чистого страха Божия и вводит человека в выс­шее, светлое бесстрашие.

Беспокойство антирелигиозников пред одной только мыслью о Боге есть явление как раз того демонического страха, которым создавались и одухотворялись все ложные религии, сковывавшие чувства истинной человечности. Да, идолослужение двигалось таким страхом. Но не только темный страх создавал даже языческую религию. В некоторых формах и языческой религиозности можно найти, несомненно, начальные элемен­ты и подлинно религиозного страха.

Страх матери, боящейся разбудить своего ребенка, страх мужа по­тревожить больную жену, страх человека предать своего друга, изме­нить своему слову, супружеству, выдать тайну другого, оказаться не­верным своим собственным убеждениям — все эти, хотя и не религиоз­ные, но уже этические страхи, востекают в религиозное сознание.

Подлинно религиозная жизнь человека всегда была и является под­сознательным и сознательным раскрытием в человеке истины его вели­кой недостаточности и неполноты пред Божественным Бытием. И религия прежде всего, есть правдивое, горячее признание необходимости восполнения своей жизни благом высшим и абсолютным.

Сущность и частичная правда всех древних, языческих религий, даже совсем примитивных и пневматологически-темных, заключается не в их неверной философии, не в их наивных, частью детских и ложных, антропоцентрических и демоноцентрических представлениях о высшем бытии, и не в культовых переживаниях, с этими представ­лениями связанных, но — в обнаружении и утверждении в человеке чувства религиозной метафизической его зависимости от более высокого, лучшего и могущественного бытия.

Развитие религиозного сознания в человечестве можно уподобить постепенному развитию отношений ребенка к азбуке; сначала ребенок ничего не видит в ней, кроме сливающихся темных пятен; потом на­чинает различать отдельные буквы, постигая и звуковой их смысл; после научается читать целые фразы, понимая их, и наконец, в одном акте познания, схватывает содержание целой книги, многих книг. Во всех религиозных переживаниях есть одна правда, без которой нет ни рели­гии, ни даже псевдорелигии. Эта правда есть признание высшего мира и своей зависимости от него. В этом первичном смирении челове­ческой души — начало всех религий. Совершенство же религии зависит только от того, кого и что люди почитают выше себя, пред кем и чем преклоняются, пред какими истинами благоговейно смиряют свое сердце. Поклонение крокодилу, корове, быку, змее или планетам — не возвы­шает человека в Царство Божие. И оттого есть религии, которые не возвышают, а метафизически снижают, деградируют, духовно убивают человека... Оттого апостолы и проповедники Евангелия воюют не с неве­рием только, но и с ложной верой. И уравнение всех вер и истин есть признак омраченности сознания человеческого.

В религиях, как и в людях, различны бывают степени духовной чистоты и высоты.

Абсолютная Религия, апофеоз истины духа, есть вера в Бога Воп­лощенного Христа Иисуса, не ставящая никаких пределов совершен­ству. «Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный совершен есть».

Чем выше религия, тем с более высоким страхом она сопряжена. И потому утверждение, что религия порождена «страхом дикарей», есть дикарское понимание и религии, и страха.

 

 

IV

 

Духовно-истонченная душа способна остро трепетать, приближаясь к высшему миру. Демонический мир ей уже чужд, а ангельский еще не сроден, и близкая к небу душа способна испугаться ангелов, хотя отличие приближения ангелов от приближения демонов — именно в от­сутствии страхов и нахождении на человека мира, смирения и любви. «От присутствия невидимого духа приходит в страх тело; от при­сутствия Ангела душа смиренных радуется»,— говорит св. Иоанн Лествичник. Ангелы вызывают высокий трепет, глубоко отличный по своему духу и последствиям от страха, вызванного демонами. Этот именно страх и можно назвать страхом несоответствия. «Не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя»,— сказал отцу Предтечи ангел Гос­подень, когда Захария, увидев его, «по правую сторону жертвенника кадильного», «смутился и страх нашел в него» (Лк. 1)... «Не бойся, Мария»,— сказал Ангел Пречистой Деве, являясь пред Ней (Лк. I). Сми­ренные и чистые сердцем пастухи «убоялись страхом великим», увидев Ангела, но услышали от него: «Не бойтесь, я возвещаю вам радость, ко­торая будет всем людям» (Лк. 2).

Дух человеческий по-особому трепещет около мира вышеестест­венного и по-иному страшится мира противоестественного. «Не бойтесь, это Я»,— говорит Воскресший Господь Своим близким учени­кам, чтоб успокоить их, страшащихся безмерной истины Воскресения.

Приближаясь к последней тайне — страданий и ужасаний Богочело­века, мы должны умолкнуть. Наш ум слишком ничтожен и слишком засорен низшими понятиями, выросшими из неведения, а сердце наше узко любовью. Мы не в силах, даже отвлеченно, коснуться той бездны ужаса, в которую искупительно для мира погрузил Себя, Свои последние часы земной жизни, Господь Иисус Христос. Евангелие говорит, что в Гефсиманском саду Он «тосковал и ужасался»... Его ужас был ужасом нашего отпадения от Небесного Отца и ужасом принятия на Себя нашей оторванности от Отца. Соединенный во всем с волею Отца, Господь пришел принять на Себя и исцелить все человеческие страдания, вы­шедшие из отпадения человека от Бога. Он взял все страдания чело­вечества прошлых и будущих веков. Вся мука оторванности от Бога — осознанная и неосознанная людьми в мире — вошла в Его безгрешное естество, совершенно во всем соединенное с Отцом. Ужас Гефсиманский и Крестный был не только Его, Иисусовым ужасом, но и ужасом причисленности к ужасу отпадения от Бога и гибели всех людей, на­родов и веков... Это был ужас подъятия на Себя ужаса мира без Бога, и завершился он в последнем искупительно-смертельном миге голгофской разорванности: «Боже мой, Боже мой, векую Мя еси оставил!..» И ныне во Христе принимает всякий человек на себя отблеск этого самого ужасного и самого светлого в истории человечества мига — му­чительную боль не своего греха...

Страх есть агония отлучаемой или себя от Бога отлучающей души. Страх есть агония одиночества. И всегда пребывающему с Отцом надо было пережить непостижимое отлучение от Отца за всех нас, отлучивших себя от Бога — чрез грех. Безгрешный Иисус взял про­клятие за грех, тяготевшее на всем человечестве, и уничтожил его, пронеся узкими вратами Своей жизни и смерти. Это проклятие отлученности от Отца, последнее одиночество всего и всех должно было сойти на Единого Безгрешного, вызвав невыразимый ужас Его искупи­тельной муки... Неразделимое, нерассекаемое Богочеловечество нераздираемо раздиралось и нерассекаемо рассекалось в Нем, искупая, воспол­няя Собою нашу разделенность с Отцом... «Ранами Его мы исцели­лись» (Ис.).

Оттого всякий страх связан с одиночеством души, с ее сирот­ливостью, бездомностью и беспомощностью в мире. От оставленности человек страдает больше всего, и ее он мучительнее всего боится. Страх есть отрицательное выражение одиночества и оставленности. По­ложительное выражение этого состояния есть вера в Бога и молитва.

Не верующий в Бога и к Богу не обращающийся не чувствует своей оставленности и не понимает своего ужасного одиночества в мире. Он слишком доверяет реальности всех своих материальных контактов с миром. Ему кажется, что ему «более ничего не нужно»; он доволен всем, а если и недоволен, то мелко, несущественно. Начало веры в Бога есть пробуждение существенного, метафизического недовольства собою, святого недовольства этою жизнью. «Не любите мира, ни того, что в мире» (I Ин. II, 15) — это есть отрицательно выраженный завет любить уже в этом мире «новое небо и новую землю».

Одиночество дано человеку как высшее духовное общение, спасе­ние от животности и стадности. Но одиночество человека должно быть так же спасено и освящено, как общение. Страх Божий — путь спасения и одиночества.

Избавить его «от страха нощного» просил на своей молитве бес­страшный победитель Голиафа, и еще более бесстрашный победитель своего греха, Давид; и услышал слова, которые передал всем векам и поколениям людей: «Не убоишися от страха ночного, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия». Этот «ночной страх» посещает не только спящих младенцев, но и бодрствующих ночью в пустыне подвижников, ничего, кроме неверности Богу, не боящихся.

«Мужайтесь»,— ободрял Спаситель учеников Своих. «Мужайтесь, ибо Я победил мир». Мужайтесь, отгоняя свой страх, не пуская его в свое сердце; мужайтесь и в самом страхе своем, возрастая в терпении, неся мужественно страдание своего страха, как метафизического ожога души. Это страдание может быть тоже страданием за Христа.

Страх испытывали и апостолы; они все бежали после предания Господа. «Тогда все ученики, оставивши Его, бежали» (Мф. 28, 56). У Креста с Матерью Господа был только Иоанн. Человеческое вооб­ражение, управляемое чувствами, опытными лишь в земной реальности, служит часто страху человеческому. Ап. Петр сделал уже несколько шагов по бушующему морю навстречу своему Учителю, но был побежден своим воображением, построенным на ветхом опыте чувств, и стал тонуть; но был восстановлен в опыте чувств новых, сообразных всемогущей силе его Позвавшего.

«Ожог» страха в сердцах людей верующих — признак еще не пол­ной их настроенности на звуки небесного мира, симптом еще суще­ствующего в них разлада меж «ветхим» и «новым» человеком, раз­лада, иногда оканчивающегося лишь в преддверии нового мира.

«Дано мне жало в плоть... чтобы я не превозносился» (II Кор. XXI). «Жалом» этим, в жизни людей духовно одаренных, бывает и страх. Мучительно стыдно бывает христианину сознавать, что он еще че­го-то страшится на земле, кроме своей неверности Господу. Но чрез этот-то смирительный, лекарственный страх он лучше понимает, что все доброе в нем — не от него.

Страх есть и проекция подсудности человека. Радостный, для всяко­го верного Богу человека, Суд Божий есть одновременно и Страш­ный Суд. Бездонная, невыразимая немощь человеческая трепещет от близости последней невыразимой Божьей Правды. Радует и ужасает человека эта Правда; радует силой спасительной своей любви, ужа­сает силой своего крестоношения в этом мире, а также своего со­вершенства.

«Ей гряди Господи Иисусе!» — восклицают ученики Слова. Жажда торжества последней Правды сильнее в них страха пред своей немощью и возможностью своего испепеления от встречи с этой Правдой. Но и другие звуки входят в гармонию последней богопреданности: «Гос­поди, не готов я... освяти, очисти, укрепи». И это есть апостоль­ское слово: «Отойди от меня, Господи, ибо я человек грешный»... Бы­вают прокаженные, которые простирают руки ко Христу, чтобы исце­литься навеки; и бывают прокаженные, также алчущие Его, но отходя­щие в сторону от Его путей и только плачущие от радости, что Он — в мире. Они страшатся замарать гноем своим песок под Его ногами. И это есть — любовь! Сквозь радостные слезы смотрят они, как Гос­подь их исцеляет других и принимает в Свою Блаженную Церковь таких же измученных жизнью, как они, но они сладко страшатся по­дойти ко Господу, дохнуть на Него смрадным своим дыханием.

Много мелодий в музыке страха. В момент ухода из этого мира страшно бывает человеку, трудно бывает совлекаться, снимать с себя все «здешнее», телесное, мнимовнутреннее, «психологическое», все зем­ные одежды души. Страшно обнажаться метафизически — до конца. Трепещет дух, слишком привыкший к своей страннической палатке, к этому своему телу, к плотским мыслям, чувствам и желаниям. Смерть — молниеносное разорение мира и обнищание. Готовился ли че­ловек к этому? Здесь воспламеняется и дикий ужас людей, живших бездумно и бесстрашно, окаменело стоявших в этом мире пред веч­ностью и ее Солнцем, «не заходившим ни днем ни ночью».

Если на земле, при смене политических режимов, люди так стра­дают от своей связанности с «упавшим» режимом, и так часто тре­пещут, предчувствуя близкий над собой суд,— сколько более это проис­ходит при падении всего «режима» этого мира в жизни человека... Ведь падение это не только предсказано Богом, но и удостоверяется опы­том всех земных поколений.

Мы сейчас живем на земле, во всех странах при старом ре­жиме. Идет, не замедлит прийти «новый режим», новый порядок, новая власть, власть абсолютных Божьих Законов. Дальновиден пове­ривший этой истине. Смена может произойти каждое мгновение — ночью, во сне, или днем на улице... Но лучшая смерть для человека — это, конечно, после подготовки, при ясном сознании умира­ния всех ценностей этого временного существования и рождения чело­века в мир духа. Надо заранее сдружиться каждому человеку с теми мудрыми и добрыми властями, которые придут на смену греховным эгоистическим властям этого мира, страстям этой временной жизни.

Слишком связанный со «старым режимом» этого века, человек ока­зывается виновником войны против Бога. То, что произошло на наших глазах с побежденными после мировой войны, и с их властями,— только   притча   того,   что   произойдет,   когда   весь   этот   мир   Богопротивления проиграет войну Богу.

Глубина личности нашей должна быть, в момент смерти, выяв­лена до конца. Все темное и нечистое должно быть нами снято, как негодная одежда. Метафизически обнаженными, нищими до ужаса, унич­тоженными до последних пределов, до возможности блаженства только в Боге, должны мы встать пред правдой иного мира... «Вечери Твоей тайныя, днесь, Сыне Божий, причастника мя приими».

Страхи бывают лишь в Гефсимании, в претории, во дворце Каиафы. Последняя их минута — на Голгофе. После приходит Великая Суббота. Покой от всех страхов. И — Воскресение, незаходимый Свет.

Ни с чем не сравнимое блаженство свободы от страха получает верный Богу человек на смертном одре.

Молитвы Церкви открывают великие реальности. В чине «на исход души», от лица отходящего, Церковь просит утешения ему. Различны степени покоя, мира духовного отходящих людей. Получивший реаль­ное удостоверение из иного мира о милости Божией к нему, при­готовленный покаянием и Причастием Св. Тайн к исходу из этого мира, слышащий иногда уже ангелов, в великой тишине, в бесконечном, возвышенном радовании о Господе, вступает умирающий, для этой земли, человек в страшную и невыразимо прекрасную вечность. Нельзя изо­бразить, сколь возвышен уход, из этого мира, очистившегося, оправ­давшегося, все страхи перешедшего человека.

Вступившая на порог иного мира душа, приготовившаяся к послед­нему своему пути, не страшится потери себя — и всего — в Боге. С тор­жественной строгостью, и уже ангельским бесстрашием, она отстра­няет от себя неуместную, в эту торжественную минуту, плотскую скорбь родственников, проявление их недостаточной любви к Богу и к ней. Она хочет от присутствующих, при ее исходе в иной мир, только молитвы, безмолвия и благоговения. Стоящая на грани нового, великого мира, она знает, что ничто человеческое уже не должно развлекать или удерживать ее.

Видимое мироздание переживает то, что и каждый человек: смерть и воскресение в вечность.

Господь сказал: «Люди будут издыхать от страха»... По мере оскуде­ния веры, надежды на Бога и любви к Богу люди, общества и народы будут все более и более друг друга страшиться и от этого все меньше и меньше друг друга любить. «Из-за умножения беззако­ния во многих охладеет любовь» (Мф. 2, 12).

Но с новой силой откроется тогда в мире и жатва апостолов «последних времен». Свободные, усыновленные — «все водимые Духом суть сыны Божий» — бесстрашные во Христе, готовые к последнему, они будут говорить и уже говорят миру последнюю правду.

Взирая на землю и ее дела глазами своего Учителя, они побеж­дают страх мира. «Любовь побеждает страх». Бесстрашные своей лю­бовью, крепкие любовью Божьей, ученики Слова будут светить миру даже в тот час, когда «солнце померкнет и луна не даст света своего».

Берлин 1944.