Изобразительные средства православной иконы и их символика// Богословие образа. Икона и иконописцы. Антология. Сост. А.Н. Стрижев. М., 2002. С.50-55

 

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА ПРАВОСЛАВНОЙ ИКОНЫ И ИХ СИМВОЛИКА

 

По античным и средневековым представлениям мир, как из­вестно, состоит из четырех стихий: земли, воды, воздуха и огня. Из этих четырех элементов в иконе остаются лишь два наиболее противоположных: земля, проникнутая, вернее, преображенная ог­нем. Земля и огонь образуют новое единство, являющееся одно­временно возвращением к началу творения. Человеческая фигу­ра — стихия земли («земля еси и в землю отыдеши»); окружа­ющий человека  золотой фон —  стихия  огня.  Водная  стихия, родственная земле, включена в земное естество и рассматривает­ся как ее часть, а воздушная стихия, родственная огню, как бы поглощена и заменена огнем. Отсюда вытекает невозможность изображения фактуры различных видов материи в иконе — все сведено к первоматерии — земле. Другим следствием является большее значение цвета, который должен быть чистым, незамут­ненным, интенсивным, как бы передающим сияние преображен­ной материи. Форма также становится четкой и конкретной, не допускающей какой-либо расплывчатости, туманности. Закончен­ность формы выявляется столь же ясным контуром, соответствую­щим изображению первовещества. Если преображена земля, то преображен и сам огонь, впитавший свойства воздуха. Он стал ровным, мягким, бесстрастным. Для зрения огонь воспринимается как свет. Это свет «немерцающий», «умный», теплый и чистый, символизируемый золотом.

Символика золота

Первое что можно сказать о золоте — оно являет созерца­тельному глазу и умствующему уму образ света, а потому «озна­чает» или символизирует свет. Дионисий Ареопагит пользуется эпитетами «златовидные» и «световидные» как синонимами. Кра­сота этого света — «простая» и «единообразная», в своей самотождественности не знающая членения на части и уровни. Имен­но этот вид красоты святой Василий Великий усматривает в звездах и в золоте.

Но красота как простое и неделимое есть ближайшая аналогия Красоте или Сверхкрасоте Бога, как она описана у святого Дионисия Ареопагита: «В самой себе и в согласии с самой со­бой она всегда единообразно прекрасна». Однако красота света, не нуждаясь в пропорции частей, все же нуждается, согласно формуле святого Василия Великого, в некоей своеобразной «пропорции» между собой и чувством зрения, между тем как Красота Бога, напротив, безусловно довлеет себе и соотнесена только с самой собой. Свет есть лишь символ Божественного, но особо чтимый символ. Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы (1 Ин. 1, 5). Визан­тийские богословы умели различать чувственный свет и «свет невещественный». Согласно известному учению, сформулирован­ному на исходе византийского тысячелетия святым Григорием Паламой, но со времен святого Дионисия Ареопагита подготов­ленному всем опытом греческой христианской мистики, аскет на вершине молитвенного экстаза видит — видит в нечувственном, но абсолютно конкретном, абсолютно неаллегорическом смысле глагола «видеть» — светоизлучение энергий Божества, называе­мое Фаворским светом. За три века до святого Григория Паламы святой Симеон Новый Богослов так описывает свое пережива­ние невещественного света (безусловную запредельность которо­го он же сам подчеркивает): «...Но приходит, лишь захочет, как бы в виде светоносном облака и, став недвижно, над главой моей лучится полнотою светолитья, понуждая ум и сердце к ли­кованью, к исступленью...»

Коль скоро свет незримый некоторым образом все же быва­ет зрим, хотя, разумеется, не для чувств и даже, что особенно важно, не для чувственного воображения, а лишь для ума и для сердца (как знали исихасты, для ума, «сведенного» в сердце), — тогда и зримый, чувственный свет может вполне законно воспри­ниматься как икона незримого. Византийский поэт позволяет себе такими словами говорить о лампаде возле дверей церкви в Сту­дийском монастыре:

«У врат святых лампада, осиянная лучом Господним, светом невещественным, — образ неба нам являет храмина...»

По учению святого Дионисия Ареопагита, «вещи явленные суть воистину иконы вещей незримых»; на этом фундаменте ви­зантийские богословы построили свою теорию иконы как ото­бражения, отделенного от своего первообраза некоторым важным различием, но позволяющего энергиям первообраза реально в этом изображении присутствовать. Сам по себе символ есть явление универсальное; однако же, по учению святого Дионисия Ареопа гита, важно то, что из символов выстроена многоступенчатая иерархия, в которой каждый посредствующий член являет собой символ верхнего и знаменуется (символизируется) нижним. Так, золото — икона света, свет — икона Божественных энергий. Мы словно видим, как зеркало пересылает упавший на него луч другому зеркалу. Так и говорил святой Дионисий Ареопагит: «Зеркала эти, свято восприняв доверенное им озарение, незамедлительно и без вся­кой зависти отдают его последующим сообразно с Богоначальными законами».

Сам по себе образ света в своем качестве духовного симво­ла выявляет две подлежащие четкому различению грани. С од­ной стороны, свет — это ясность, раскрывающая мир для зрения и познания, делающая бытие призрачным и выявляющая пределы вещей. Именно в этом смысле говорится в Евангелии от Иоан­на о присутствии Христа как о свете: Ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма, а ходящий во тьме не знает, куда идет (Ин. 12, 35). С другой стороны, свет — это блистание, восхищающее душу, изумляющее ум и слепящее глаза. В этом смысле Книга Исхода говорит о Божией Славе как о пламенном блеске: вид славы Господней как огонь поядающий (Исх. 24, 17). Этот блеск может 5ыть грозным, как огонь или как молния, или как та слава света, от которой ослеп Савл (Деян. 22, 11); он может быть, напротив, утешительным, радующим и согревающим сердце, как вечерняя заря, которой сравнивает свет Божией Славы одно из древнейших церковных песнопений — «Свете тихий святыя славы...» В традииционном переводе греческое слово «иларос» передано словом тихий», однако оно может означать «веселый», «ясный», «милостивый». Лучше всего все эти смысловые оттенки передаются русским словом «утешный». Важно подчеркнуть, что слово «иларос» древних текстах прилагалось к блистанию тяжелого золота. для верующего сердца страх Божий и радость о Боге не исключающие, а напротив, требующие друг друга проявления любви: Служите Господу со страхом и радуйтесь Ему с трепетом (Пс. 2, 11).

В новозаветном видении Небесного Иерусалима оба проявления света — прозрачная ясность и тяжелое блистание — сообщены таким образом, что в качестве их соответствий выступают субстанции стекла и золота: ...город был чистое золото, подобен чистому стеклу (Откр. 21, 18). Этот символ пронизанного Божественными энергиями, «обоженного» и постольку светоносного вещества сохраняет свою значимость для всей христианской традиции в целом, но по-разному материализуется в церковном искусстве Востока и Запада: если Византия разрабатывает моза­ику с золотыми фонами, то Запад создает витраж. В мозаике даже и самое стекло смальты назначено отражать и преломлять, но только не пропускать свет; его блистание, как и блистание золота, непрозрачно. Напротив, в витраже торжествует именно прозрач­ность стекла, его «доступность» для внешнего мира. По-видимому, в витраже заключен зародыш новоевропейского художественно­го реализма. Так христианский Восток и христианский Запад по-своему расставляют акценты на двух различных полюсах двусо­ставного образа Апокалипсиса.

Являя собой образ пламенеющего блистания Славы Божией, золото имеет особое отношение к носителям этой Славы — к Ангелам. Естество Ангела всецело духовно, «умно», как это назы­вается на языке аскетики, — и в силу своей «умности» огненно, «огнезрачно».

Золото связано не просто со светом, но специально со светом солнца. Общий знаменатель символики золота и символики Сол­нца — древняя идея праведного царя, приносящего подданным «золотой век», или, что то же, «царство Солнца». В Ветхом Завете пророк Малахия так говорит о наступлении Царства Мессии: ...взойдет Солнце Правды (Мал. 4, 2). Для христианина Солнце Правды есть одно из имен Христа, Царя — Мессии. Но и золото — принад­лежность царского достоинства; как изъясняет византийский эк­зегет смысл даров, принесенных волхвами, «золото принесли Ему как Царю, ибо Царю мы, как подданные, приносим золото» (Феофилакт Болгарский). Ветхозаветный образ Соломона, как царя по преимуществу, весь окружен золотым блистанием. Вспомним, на­пример, описание золоточеканных работ в Соломоновом храме (3 Цар. 6, 15; 7, 51; 2 Цар. 3, 4). В 21-м псалме, имеющем надписание «О Соломоне», говорится: и будут давать ему из золота Аравии (15). Золотая слава отмечает и образ Невесты сакрального мессианского Царя: стала   царица одесную Теки в офирском золоте... одежда ее шита золотом (Пс. 44, 10 и 14). Как известно, этот стих единодушно понимался в христианской экзегетике как пророче­ство о Деве Марии. Здесь мы подходим к тому, что чистое золо­то способно символизировать чистоту девства. Ибо девство для византийца не только духовный свет, но именно духовное блиста­ние или, лучше сказать, «преблистание». Понятно поэтому, что Бого­родица может быть названа как «златоблистательная опочивальня Слова», а также «всезлатой сосуд», «ковчег, позлащенный Духом», — примеры можно умножать без конца.

Творящая образы мысль силилась сделать для себя нагляд­ным состояние Божией твари до грехопадения Адама в том начале, когда все было «хорошо весьма», — и главным образом ее же состояние в результате конечного космического освящения и врачующего «восстановления» («апокатастасиса», о котором так много размышлял Максим Исповедник). Очень важно еще одно: всякое обработанное человеческим искусством золото на пути к блеску проходит сквозь огонь. Горнило, в котором «истязуется» благородный металл, уже в Ветхом Завете стало символом для «горнила испытаний», в котором испытуется человеческая душа. Плавильня для сервера и горнило для золота, а сердца испытует Господь (Притч. 17, 3). Тогда настанет испытание избранным Моим, как золото испытывается огнем (3 Езд. 16, 74). И для Нового Завета золото связано с идеей страдальческого очищения и грозного испыта­ния. Ангелу Лаодикийской церкви, вялый дух которой «ни холо­ден и ни горяч», говорится: Советую тебе купить у Меня золото, ог­нем очищенное, чтобы тебе обогатиться (Откр. 3, 18). Апостол Петр увещевает христиан быть стойкими во время гонений, дабы испы­танная вера ваша оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огней испы­тываемого золота (1 Пет. 1, 7). Поэтому драгоценный металл стано­вится специально символом мученичества. Уже в древнем опи­сании мученической кончины святого Поликарпа говорится: «И был он в средоточии огня не как плоть говорящая, но как злато или сребро, в пещи разжигаемое».

Иконопись изображает вещи как производимые светом, а не как освещенные источником света. Для иконописи свет полагает и созидает вещи, он — объективная причина их, которая именно вследствие этого не может пониматься как только внешнее. Действительно, техника и приемы иконописи таковы, что изобра­жаемое ею не может быть понимаемо иначе, как производимое светом, так как корнем духовной реальности изображенного нельзя не видеть светоносного надмирного образа. Таинство света — так можно определить иконопись, ибо, по слову апостола Павла, все делающееся явным свет есть (Еф. 5, 13).

Все, что является содержанием всякого опыта, а значит и всякое бытие, есть свет, а что не свет, то не является, ибо не есть реаль­ность. Тьма бесплодна, и потому «дела тьмы» называются у апос­тола «неплодными». Это тьма кромешная, «кроме», то есть вне Бога

расположенная. Но в Боге все бытие, вся полнота реальности, а простирающееся вне Бога — это адская тьма, ничто, небытие. Плод дел света — исследование воли Божией, познание несоответствия дольнего мира его духовному образу, его идее, его Божественному лику, а изобличение это совершается светом.

Потому особый смысл имеет в иконе золото. Краски и золото умозрительно оцениваются принадлежащими к разным сферам бытия. Византийские иконописцы с помощью золота обострили вневременность, внепространственность восприятия фона иконы и одновременно светоносность изображенного на ней. Эту свето­вую глубь можно передать только золотом, потому что краски бессильны передать невидимое телесными очами. Именно золо­том изображается на иконе то, что имеет прямое отношение к Силе Божией, к явлению Божией благодати. Это явление благо­датного света икона передает золотым нимбом вокруг головы святого. Нимб — не аллегория, но символическое выражение конкретной реальности и является необходимым содержанием иконы. Кроме иконного фона и нимба, золото в виде растекающихся струй (асиста) накладывается на одежды Спасителя и на все другие предметы, через которые подчеркнуто проявление Силы Божией. Асист есть одно из наиболее убедительных доказательств мета­физического значения иконописи. Эта тончайшая золотая сеть особенно выразительно завершает онтологический склад иконы. Асист  своим  золотым  струением  знаменует  непосредственное проявление Божественных энергий. Это наиболее определенное применение золота как символа Божественных сил, как выражение сверхчувственной формы, пронизывающей видимое.

Итак, золото — образ света как истины и славы и через это — образ Божественных энергий. Но горящий в золоте свет есть именно солнечный свет — отсвет того «золотого века», в котором царствует Солнце Правды — Христос Бог наш, Вели­кий Художник, светом созидавший, в «похвалу славы благодати Своея», картину миру — все Домостроительство Божие, где тво­рение избавлено от порчи греха и тлена и девственно сияет златоносной предвечной славой. Слава девства и золотая слава Царства тождественны в Невесте, провозвещенной царственным Псалмопевцем. Но главное: чтобы загореться чистым блеском, золото должно перегореть в истязующем и испытующем огне и очиститься  в  нем,  как очищается  горящее любовью  и  верой человеческое сердце.