Шелер М. О феномене трагического // Проблемы онтологии в современной буржуазной философии.  Рига, 1988. С.293-316

 

Здесь речь должна пойти не о каких-либо художественных формах, в которых изображается трагическое. И сколь бы ни были велики достижения, которые доставляет рассмотрение имею­щихся форм трагедии для познания того, что такое трагическое, однако феномен трагического не может быть схвачен исходя из одних лишь художественных изображений. Напротив, трагическое являет собой существенный элемент в самом универсуме. Уже сам  материал использованный в художественных отображениях в особенности  трагиками,  должен   содержать   в себе мрачный осадок этого элемента. И если надо судить о том, что такое подлинная трагедия, то

следует предварительно иметь по возможности чистое усмотрение самого этого феномена. Вообще сомнительно, является ли трагическое существенным «эстетическим» феноменом. Весьма часто мы говорим о трагических событиях и трагических судьбах истории, вовсе не находясь под воздействием какой-либо эстетической, установки. Ведь здесь выключаются все вопросы, касающиеся чистого воздействия трагического на наши чувства, и то как мы «вкушаем» трагическое, предлагаемое нам в художе­ственном оформлении. Стало быть, все это не может нам раскрыть, что такое трагическое. То обычное «психологическое» рассмот­рение, которое исходит из исследования переживаний зрителя или наблюдателя трагического события, а затем —- из «объективных условий", пытаясь обнаружить и описать возбуждающие факторы этих переживаний, такое рассмотрение, скорее, уклоняется дела, нежели ее освещает*. Оно говорит лишь о том, как действует трагическое, а не  о том, что такое трагическое. "Трагическое" - это прежде всего признак определенных событий, судеб, харак­теров и т.д., который мы воспринимаем и видим в них самих и который в них самих локализован. Это тяжелое, холодное дуновение, исходящее из самих вещей; это окружающее их мрачное мерцание, в котором нам высвечивается определенное свойство мира, а не свойство нашего Я, наших чувств, наших переживаний сострадания и ужаса. Что происходит в наблюдателе, когда он видит трагическое, когда он созерцает это тяжелое, холодное дуновение1, исходящее от вещей, тот излучающийся мрак, который словно царит над головой «трагического героя», всё это не зависит от способности схватывать этот феномен как определенное свойство мира с присущим ему специфически символическим смыслом. Су­ществуют натуры — и среди них великие души, -— которые по отношению к трагическому являются слепыми или же полусле­пыми, как, например, Рафаэль, Гете, Метерлинк*. И на всякий случай необходимо уже [заранее] знать, что такое трагическое, чтобы описывать вызванные им переживания. Кроме того, такие переживания исторически значительно более изменчивы, нежели само трагическое. Трагедии Эсхила, несомненно, вызывают сегодня другие чувства, нежели во время его жизни, тогда как заключен­ный в них сущностный смысл трагического остается достаточно  однозначно схватываемым во все времена.

От переживаний наблюдателя перед лицом   трагического конфликта следует между тем отличать духовные акты, в которых схватывается трагическое, та внутренняя направленность взгляда и чувствования, в контурах которых оно открывается нам. Именно это и является предметом теории переживания трагического, не имеющей дела с описаниями его психического воздействия. Первое стоит ближе к вопросу о сущности трагического, сущностных условиях его проявления и неотделимо от него.

Как же следует здесь поступать? Должны ли мы сопоставлять различные примеры трагического, то есть разные события и происшествия, о которых люди высказывали свои впечатления о траги­ческом, а затем индуктивно вопрошать, что же «общее» заключа­ется в них? Это была бы одна из разновидностей индуктивного метода, которая могла бы быть подкреплена экспериментально. И все же такой подход увел бы нас в сторону еще больше, нежели наблюдения нашего Я  в тех случаях, когда мы подвергаемся воздействию трагического. Собственно говоря, на каких основаниях нам следовали бы доверять высказываниям людей, полагающих, будто трагическим является именно то, что именуют так они? Количество мнений не дает здесь никакой уверенности. И как же без знания того, что есть трагическое, мы должны решать, о чем здесь пристало и о чем не пристало говорить? Или же, допустим, мы даем себе отчет в том, что собрали бы вместе пеструю всячину, имеющую право именоваться «трагическим», но что же «общее», оправдывающее данное суждение, остались  бы  тогда?   Пожалуй, только то, что все это названо трагическим.

Всякая индукция предполагает [знание] того, что уже широко известно и прочувствовано 'как трагическое, то есть какие именно вещи и события являются трагическими, но не то, чем является трагическое само по себе, какова его сущность.

Мы хотим поступить иначе. Возможные примеры (и также вы­сказывания других) должны служить для нас не основанием для индуктивного метода, то есть для абстрагирования понятия траги­ческого, но лишь ннструментом (Vorrichtnng), с помощью кото­рого мы попытаемся усмотреть, что заключается в направленности смыслового значения слова «трагическое», какой феномен напол­няет это значение, отвлекаясь оттого, кем употребляется это слово, с какой целью  при переживании каких событий этот феномен приходит к данности (Gegebenheit). Примеры не являются для нас фактами, к которым трагическое приклеено как определенное свойство. Они выступают, однако, как нечто, содержащее в себе конститутивные условия появления трагического, как то, что дает повод найти их  созерцать в них само трагическое. Здесь речь идет не о доводах, а о возможностях узрения, об определенном показателе.

Следует избегать отождествления самого трагического как феномена с его метафизическими, религиозными и прочими спеку­лятивными истолкованиями. Трагическое не есть задача или результат определенного «истолкования» мира и мировых событии: оно есть глубокое и мощное впечатление, которое производят определённые вещи и которое может само подвергаться опреде­лённым «истолкованиям». Теории, наподобие той, которую разъяснял  Метерлинк (по сути дела — теорию последовательного рационализма и пантеизма) и согласно которой трагическое есть, только следствие фальшивого и преходящего мироистолкования, то есть мироистолкования, покоящегося на способах восприятия, восходящих к варварским временам и свойственным этим време­нам необузданным страстям, или исходит из своего рода ошелом­ляющего изумления (Konslernation) перед лицом человеческой' беспомощности и неустроенности мира. По словам Метерлинка, подобное мироощущение — всегда лишь следствие того, что «поблизости не было никаких указателей», способных выправить положение вещей, запутанное заблуждениями и ложью. Подобные теории ничего не высвечивают, а лишь отрицают сущность траги­ческого в пользу свойственных им мироистолкований и в пользу времен, которые, возможно, разучились его видеть. Мы, однако, приходим к выводу, что эти мироистолкования являются ложными,  ибо в них нет места самому несомненному факту трагического.  И что ничтожны времена, которые этого не видят.

Метафизические истолкования трагического весьма интересны. Но их предпосылкой является сам этот феномен. Некоторые мета­физики, как, например, Эдуард фон Гартман, объявляли трагиче­ским героем самого бога. Другие полагали, что трагическое — это явление, лежащее лишь на поверхности вещей, и что якобы за всеми трагедиями царит незримая гармония, в которой раство­ряется трагическое. Но откуда струится источник трагической судьбы, лежит ли он в последних основаниях бытия, или же в человеческих страстях и беспокойстве? Чтобы знать это, необхо­димо прежде всего знать, что такое трагическое.

Все подобные «истолкования» разбиваются о твердыню послед­них фактов, которые, немотствуя, глумятся над ними.

И что касается трагического, то нет нужды противопоставлять факты живому разуму эпохи.

1. Трагическое  и  ценности

Все, что можно назвать трагическим, вращается в сфере ценностей и ценностных отношений.

В универсуме, лишенном ценностей как, например, мир, скон­струированный в строгих канонах механической физики, нет тра­гедий. Только там, где есть высокое и низкое, благородное и  подлое, происходят трагические события.

Поэтому «трагическое» не есть само по себе ценность подобно прекрасному, безобразному, доброму, плохому. Трагическое проявляется, однако, в вещах, людях, предметах только в опосредовании присущих им ценностей.

Стало быть, оно постоянно является несомым или фундирован­ным посредством ценностей и ценностных отношений. В этой сфере опять-таки оно локализовано только там, где носители ценностей находятся в движении и каким-то образом взаимодейст­вуют. В спокойном мире ценностей могут царить веселье, печаль, возвышенное, «серьезная суровость», однако трагика в нем неиз­бежно отсутствует. Трагическое появляется только в сфере движения ценностей, там, где развертываются события, происшествия, если оно вообще должно появиться. При этом время, в котором нечто совершается и возникает, нечто утрачивается и уничтожа­ется, принадлежит к непременным условиям проявления трагического.

В одном только пространстве — вопреки Шиллеру — пребы­вает   многое   возвышенное,   но  отнюдь  не  трагическое.   Трагедии  были бы возможны и в беспространственном мире, но не в мире, без времени. В первоначальном смысле, стало быть, «трагическое» всегда означало эффект действующей  сил ы (Virksamkeit), предрасполагающий к деяниям и страданиям. Трагический ха­рактер» в том, что в нем заложена предрасположенность к траги­ческим деяниям и страданиям, а также определенная ситуация, ведущая к противостоянию сталкивающихся сил или противонаправленных действий, требующих определенных  условий. Tpaгическими они являются только потому, что исполнены и заряжены подобной действующей силой. Притом для того, чтобы появилось трагическое, эта сила должна иметь определенную направленность, интенциально присутствующую в усмотренном и прочувствован­ном, а именно: направленность на уничтожение положительной ценности определенного ранга. Уничтожающая сила не может быть аксиологически нейтральной: она сама должна представлять собой определенную положительную ценность.

Если речь идет о возникновении феномена трагического, то цен­ность в любых случаях должна подвергнуться уничтожению. Притом в области дел человеческих уничтожение не обязательно должно коснуться жизни или существования человека. Но по крайней мере что-то должно быть в нем уничтожено, будь то опре­деленный замысел, воля, какая-то сила, благо или вера. Однако трагическим является не само уничтожение как таковое, по на­правленность на них действия посредством носителей какой-либо низшей или равной им по аксиологическому рангу ценнности. Когда, например, добро преодолевает зло, благородство — под­лость, явление трагического вовсе не возникает. Ибо нравственное одобрение исключает здесь трагизм впечатления. Но насколько верно это, настолько же верно и то, что уничтожающее начало должно быть само дано не только как носитель любой ценности, по как носитель высокой положительной   ценности вообще. (Положительными здесь именуются ценности, которые являются благами в противоположность злу, добром — в противо­положность плохому, прекрасным — в противоположность безоб­разному. Кроме того, всем ценностям, безотносительно к их рангу («более высокий» — «более низкий») присущи еще специфические противоречивость и амбивалентность). Явление трагического, стало быть, обусловлено тем, что силы, уничтожающие более высокую положительную ценность, сами исходят от носителей положитель­ных ценностей, и эффект трагического в наиболее чистой и напря­женной форме выступает там, где носители одинаково высоких ценностей обречены на противоборство и уничтожение друг друга. И именно те трагедии являются наиболее действенными передат­чиками феномена трагического, в которых не только каждый «прав», но также каждая из борющихся личностей и сил пред­ставляет собой одинаково возвышенную правоту или же выполняет одинаково высокую обязанность. Там же, где носитель высокой, положительной по своей природе ценности, например доброго и справедливого, преодолевает одно только внешнее зло, трагическое сразу же искажается, оборачиваясь бессмыслицей, чем-то ирра­циональным, вызывая болезненное возбуждение вместо трагиче­ской) сострадания, которое при всей возможной глубине никогда не становится болью или возбуждением, всегда сохраняя в себе духовный покой и умиротворение.

Итак: трагическим в первую очередь является противоборство, возникающее между носителями высоких положительных ценно­стей (например, между высокими нравственными натурами в браке, семье или государстве; словом, трагичен «конфликт», властно действующий в сфере положительных ценностей и их носителей). Высокое искусство трагических поэтов [заключается] прежде всего в том, чтобы ценности каждой участвующей в борьбе партии вы­светить в полном свете, ясно и объемно развернуть изнутри показ правоты каждой из действующих фигур.

2.  Трагическое и   печальное

Несомненно, что все трагическое каким-то образом явля­ется также печальным, притом печальным в определенном смысле. Оно само как рок, как событие облито качеством* печального, таким, например, которое лежит в ландшафте или на лице; с дру­гой стороны, оно вызывает печаль в человеческих чувствах, пе­чально настраивает душу.

Однако не менее несомненно также, что не все то, что печально и способно вызывать печальную настроенность, носит трагический характер. Так, каждый случай смерти печален и наполняет иногда печалью оставшихся в живых. Несомненно, однако, что не каждая смерть является трагичной. Отвлечемся однажды от всех видов печали, которая возникает в нас независимо от восприятий цен­ностей и относится только к состоянию чувств, задержавшись на «печали о чем-то», данной нам в движении душевных чувств, словно требуемой самим содержанием события и одновременно не относящейся к нашим индивидуальным желаниям и це­лям, но появляющейся как требование чистого содержания ценности (Sachwerlcs). Таким образом трагическая печаль получает еще особую, двойную характеристику, коренящуюся в ней самой и в ее предметном состоянии.

Здесь печаль обретает особую чистоту, лишенную «возбуждения», «возмущения», «упреков», так же как и сопутсвующих сожаления, что, мол, «все ведь могло быть иначе». Тихое, спокой­ное величие, особый вид умиротворенности и невозмутимости свойственны этой печали.

И если деятельность нашей воли побуждается случаем — ибо случаи, если он свершился, приводя к катастрофе, в некотором смысле означает только возмо жность определенного поворота в направлении избежания катастрофы, не может изменит  специфичсскую окраску трагической печали.

Трагическая печаль окрашена холодным покоем чающим ее .от всех специфических особенностей печали скорбящего Я, то есть от печали, представляющей собой «печаль о чём- то» и проистекающей  из переживающего Я. Трагическая печаль изменяет нас словно из-за пределов самой души: она вызывается личностями и событиями, являющимися «трагиче­скими». Такая окраска печали в ее почти неповторимой чистоте особенно свойственно  трагедиям Эсхила.

Обе эти окраски трагической печали коренятся в. двойствен­ности сущностной  черты трагического, о чем еще следует сказать, а именно в ее наглядном, показательном характере как сущно­стной черте нашего мира, которую несут в себе отдельные индивидуальные трагические события, и в непосредственном про­явлении «неотвратимости» уничтожения ценностей, содержа­щейся во всяком трагическом.

В каждом подлинно трагическом событии мы обозреваем — и это представляется нам трагичным — непреходящую тьму, в ко­торую погружены данные вместе с сущностью мира факторы, взаимозависимости и силы, делающие возможным «нечто такое»*. Стало быть, непосредственным образом — без размышлений, без понятийных и других истолкований — в трагическом событии нам является определенное свойство мира, данное в самом событии, притом не посредством умозаключений от него самого к его причинам и основаниям, но в мгновенно связанной данности с ним, независимой все же от единичных  реальных элементов, каузальных факторов и всех случайных совпадений вещей и про­исшествий. Этот феномен становится наглядно данным в форме предчувствующей установки.

Печаль —  я  имею  и  виду  то объективно печальное, которое царит  над трагическими  событиями,  получая  отсюда   специфиче­скую глубину  («глубину», рассматриваемую по аналогии с глу­биной   пространства)   и   н е обозримость,   что   резко   отличает эту печаль от всех видов печали «об», то есть касающейся определенных и точно фиксированных событий. Такую «глубину» она обретает оттого, что «предмет» трагического всегда отмечен двой­ственностью: это стоящее пред нашими глазами событие, в котором при   всей   его   единичности   воплощена   сущностная   конституция мира, являющая нам собой наглядно раскрытый пример. Печаль здесь вытекает за пределы события, как бы охватывая его в лишен­ной горизонта беспредельной дали. Это не есть, однако, всеобщее, понятийно определенное  мироустройство,   которое  выступало  бы идентичным перед лицом всех трагических событий; напротив, оно всегда есть нечто особенное, индивидуальное, своеобычное и вместе с тем являет собой конституцию самого мира. Как бы отодвинутый    предмет   трагического     это   всегда   сам   «мир»,   мыслимый   как единое целое, мир, в котором «нечто подобное возможно!». Сам этот  «мир»  является   в  окаймлении  мрачно  мерцающей  печали, и только на переднем плане той необозримой сумрачности самих вещей, которые даны нам  в трагическом, мы острее видим кон­туры определенных событий и судеб.

Трагическое событие постоянно выступает в качестве явления, коренящегося в конституции мира, которое, несмотря на особен­ности причин, вызвавших событие, несмотря на всякие случайно­сти вызвавших его каузальных связен, как таковое все же лежит отнюдь не в конституции мира, ибо всё новое порождение «таких» событии находится как бы «в засаде», и также «в за­саде» дана исполненная предчувствий  другая черта трагического события — его «необозримость».

О смысле необозримости еще придется   говорить.   Здесь   нас интересует та  окраска,  которую  она  придает  печали  в феномене трагического.

Существует целый ряд чувств и аффектов, связанных только с такими видами уничтожения ценностей — безотносительно к тому, предотвратимы ли они действительно в определенном случае или нет, которые все же по своей сущности подлежат «предотвра­щению» и даны как таковые. Каковы бы ни были эти чувства — страх, негодование, ужас и т.д., все вместе они обретают характер возбуждения (Erregung), которое порождается мыслью о возмож­ности другого, более благоприятного исхода, нежели тот, который имел место в действительности; в пределах человеческого — еще более мыслью о том, что если бы тот или иной поступал и желал поступить иначе, можно было бы предотвратить действительный исход. Человек как существо практическое-, 6yдь oн даже только потенциальным носителем поступков, несомненно, и находится во власти этого «возбуждения».

Оно отступает только там, где налицо неизбежность и неотвратимость уничтожения ценностей как определенная сущностная невозможность. При этом печаль, не переставая быть печалью, обретает характер «неудовлетворенности», «возбужденности», «исполненности болью» и присутствует здесь в более узком смысле по сравнению с переживаниями угнетенности, трепета, фундиро­ванными телесными восприятиям.

Трагическая печаль является чистой, словно лишенной плоти телесных восприятий и возбуждений, и сопряжена в известном смысле с «удовлетворенностью».

Все вожделения, тоска, желания связаны здесь с происшест­вием, приведшим к уничтожению ценности и уже опрокинутым в небытие, и как бы погашаются, пребывая в какой-то «благо­разумной» погруженности в усмотрение сущностной неотвратимости событий. <...>

Итак, специфическая печаль, свойственная трагическому, пред­ставляет собой предметный признак самого события, независимо от индивидуальных жизненных связей своего наблюдателя. Она очищена от всего, что могло бы вызвать возбуждение, возмущение, порицание. Она холодна, тиха и величественна. Ей присущи глу­бина и необозримость. Эта печаль свободна от сопутствующих телесных ощущений всего того, что можно бы назвать «исполнен­ным боли», и содержит в себе резиньяцию, удовлетворенность и определенный способ примирения со всеми случайностями наличного бытия.

3.  Трагический  узел

Имеет место случай предельной реализации нашего усло­вия, предполагающего, что между носителями положительных ценностей происходит противоборство и один из них подвергается гибели. Это бывает, если носителями ценностей выступают не различные события, вещи, личности, но происходит совпадение их в одном событии, в одной вещи, в одной личности. Даже более того: это может реализоваться в одном и том же качестве, в одной и той же силе, в одной и той же способности или возможности. Нечто становится трагичным в ярко выраженном смысле, если сила, которая позволяет данной вещи достигнуть высокой поло­жительной ценности (своей собственной или ценности другой вещи), в процессе такого достижения становится причиной гибели той   же   самой   вещи в качестве носителя ценности.

Впечатление трагизма бывает наиболее пронзительным и чис­тым, когда мы, непосредственно созерцая определенную силу в процессе реализации высокой ценности, одновременно видим, как в самом акте действия той или иной сущностно принадлежа­щей ей ценности происходит подрыв условий ее существования.

Что та же отвага или смелость, которая помогает одному чело­веку совершать славные деяния, одновременно подвергает его жизненным опасностям, которых легко избегают люди посредст­венного ума, тогда как именно он обречен на гибель («я был бы осмотрительным, если бы не назывался Теллем»); мы видим также,  как полноценная идеальная направленность чувств чело­века на духовные блага при определенных обстоятельствах обора­чивается причиной, приводящей и должной приводить его к кру­шению от жизненных мелочей, и что каждому, по выражению госпожи  де Сталь, присущи «ошибки его добродетелей»; что те же самые сущностные черты и склонности человеческих харак­теров делают его как способным к наилучшему, так и виновным в «катастрофе» — все это трагично в высшем смысле.

Здесь даже не обязательно специально обращаться к области человеческих отношений. Бывает, что картинная галерея разру­шается огнем, исходящим от отопительных приборов, предназна­ченных для сохранения картин. Само состояние вещей уже таит в себе скрытые трагические черты. «Трагичен» полет Икара, крылья которого, скрепленные воском, тем не менее стали причи­ной его гибели, когда воск расплавился при приближении к солнцу.

С меткой образностью говорят о трагическом «узле». Этот образ делает наглядной именно ту внутренне неразрывную, глубоко сущностную взаимосвязь вещей, которую обретают ценностно созидающие и ценностно разрушающие причинные цепи в динами­ческом единстве и взаимопереплетениях трагических действий и событий.

Из сказанного вытекает еще следующее. Место трагического — сцена его проявления — не в отношениях между самими ценно­стями и не в соотношениях каузальных событий и сил самих по себе; оно, это место, — в своеобразной соотнесенности ценностных связей с каузальными, Это существенный признак нашего мира — и если существенный признак, то любого мира, — ибо каузальный ход вещей не знает пощады для появляющихся в нем ценностей, и требования, выдвигаемые ценностями из самих себя к единичным  образованиям или к ходу, развертыванию и развитию событий в направлении - «идеала», в противоположность каузальному ходу вещей — как бы не существуют в наличности. То простое состояние вещей, согласно которому «солнце одинаково светит и добру и злу», делает трагическое чрезвычайно возможным. Если кау­зальное развитие вещей в определенное время расходится с на­правлением возрастания ценностей, оно тотчас напоминает о новой фазе движения человека, намекая, что это, мол, была только «случайность», а не внутренняя согласованность, неприятие во внимание заложенных в ценностях требований реализации посред­ством каузальной связи вещей.

Без этого фундаментального состояния вещей не было бы ни трагического, ни трагедий.

В мире, который был бы причастен к «универсальному нрав­ственному порядку» таким образом, чтобы силы и возможности вещей обретали мощь и действенность, сообразуясь с их ценностью и исходящими от ценностей требованиями установления единства и гармонизации в порядке вещей, в таком мире трагическое было бы невозможно, так же  как и в мире, в котором силы были бы законосообразно противонаправлены и противопоставлены этим требованиям. В «сатанинском» мире, так же как и в мире боже­ственно совершенном, трагическое снимается — эти факт, о кото­ром Шопенгауэр забыл в своем учении о трагическом.

Трагическое дано нам только тогда, когда наша установка обращена в нерасчлененном акте духовного взора, как на каузальность вещей, так и на имманентные требования ценностей.

В этой целостной внутренней позиции отдельные акты духовной деятельности следуют то в направлении требований, исходящих от ценностей, пытаясь синтезировать и завершить данное состояние вещей, то в направлении поступи каузального движения событии. Так образуется наглядно зримое проникновение в независимость обеих  вещных и объективных «закономерностей», в котором схва­тывается, как бы предельно формальный «фон» всех трагедий.

Разумеется, трагическое не дано в чистом знании такого состояния вещей.

Только тогда, когда эта независимость становится полностью зримой в конкретном событии, выступает феномен трагического.

Изложенное бросает новый свет также на наше назначение. Ибо нигде не дано нам яснее и, так сказать, наиболее сконцентрировано наглядное и непосредственное понимание того, что та же самая действующая сила — а не только случайно сталкиваю­щиеся друг с другом порядки — в различных точках своего хода выдвигает высокую ценность, а затем на других точках «равнодушно» уничтожает эту же ценность.

Таким образом, мы можем объять целостным взором единство действующей силы и нам не приходится шаг за шагом тщательно следовать дискурсивным процедурам, ибо здесь нам дано состоя­ние вещей столь ощутимо, что его следует как бы хватать руками.

4.  Необходимость  и  неизбежность уннчтожения   ценностей

Что же мы подразумеваем, когда говорим о трагическом, что присущее ему уничтожение ценностей является необходимым?

Разумеется, отнюдь не каузальную необходимость!

В самом деле, идет ли здесь речь о «каузальной необходимо­сти» или же скорее о необходимости совершенно иного порядка?

Можно было бы предположить, что это хотя и каузальная необходимость, но некая ее особая разновидность, а именно — «внутренняя необходимость» и, стало быть, необходимость, покоя­щаяся не на извне развертывающихся событиях, но на таких, которые заключены в самой природе вещей, человека и т.д., пре­терпевающих трагическую судьбу.

Между тем факты не согласуются с этой распространенной точкой зрения.

Человек, который, казалось бы, при первом же внешнем воз действии предопределен, например, к гибели врожденной болезнью или же действующими в определенном направлении ярко выра­женными природными дефектами, не представляется нам трагичным даже тогда, когда в нем заложены высокие и высшие ценности (независимо от таких природных дефектов).

Поэтому, например, Освальд в «Привидениях» Ибсена, кото­рого гложет червь разрушения вследствие болезни, унаследованной, от отца, несмотря на свою художническую гениальность, не пред­ставляет собой фигуры трагической.

Нам недостает здесь чего-то, относящегося к. сущности траги­ческого героя: ибо зло, нагнетающее его гибель, относится к таким факторам, к борьбе против которых следует призывать; и на такую борьбу он действительно идет.

Здесь же отсутствуют оба момента. Также и  тот, кто сразу поддается враждебному, кто отказывается от ценности, грозящей ему исчезновением, вовсе не является трагическим героем..«Необ­ходимость», о которой здесь идет речь, должна, следовательно, быть такой, что даже исходя из предпосылки «свободных» актов, которыми распоряжаться может только человек, всё равно обре­тает свойственный ей ход. Лишь там, где мы противостояли ка­тастрофе всеми своими свободными силами и боролись против неё всеми присущими нам средствами и всё же ощущаем её наше­ствие как «необходимое», причем в тяжести и мощи этой борьбы усматриваем качества и характеристики необходимости особого рода, только в таких случаях налицо необходимость, заложенная в трагическом. Итак, трагическая необходимость отнюдь не явля­ется необходимостью естественного хода вещей, располагающей под свободой (nrUerhalb dcr Freiheil) и под силой воли, с помощью которых свободные существа могут врываться в есте­ственный ход вещей, чтобы направить его к лучшему. Напротив, она является необходимостью, располагающейся  как бы над свободой  даже при включении свободных актов и «свобод­ных причин» в общую каузальную сферу, в которой пребывают также несвободные причины, то есть те, которые возникают под воздействием других причин, — и, таким образом, трагическая необходимость продолжает существовать.

Там, где полагают, будто люди определяются только «средой» и полностью детерминированы «обстоятельствами», как в драме былого натурализма, для трагедии так же мало места, как и там, где создается впечатление, что сознательные и свободные акты выбора рассматриваются как ведущие к катастрофе решающие поступки и происшествия, определяющие все окончательно и одно­значно. < ... .>

Исходя, однако, уже из других оснований, определение рода необходимости, о которой здесь идет речь как «о внутренней», является недостаточным.

Causa   immaneiis   {имманентная  причина. — Л. Ч.)     это заложенная в вещи, личности непреходящая «склонность», ее «способ­ность»  или  ее сила»,   которые  при  вторжении  определенных  об­стоятельств становятся действующими в отношении других вещей, ситуаций, людей.

И там, где всегда так настойчиво акцентируемая естественная склонность противостоит уничтожению ценности, там отсутствует действительное развитие, реальное обновление, внутренняя историчность, заложенная в трагическом событии, ибо ката­строфа была бы здесь предвиденной уже с самого начала, если бы мы имели неизменный и точный образ характера. В трагиче­ском, однако, кроется парадокс, согласно которому грядущее уничтожение ценностей представляется вполне «необходимым», но вместе с тем выступает и вполне неожиданным, не поддающимся учету. Поскольку катастрофа всегда питается всеми участвующими в событии факторами (свободными и несвободными) и разверты­вается, чреватая уже видимыми событиями, то должен все же быть момент, когда она висит над событиями словно тяжелая грозовая туча, и, однако, все, даже в идеальном расчете, може т обернуться другим исходом. Прежде моего катастрофу порождает деяние, которое рационально непредвидимым образом соединяет таящиеся «в засаде» факторы с действующими силами.

Кажущаяся видимость «благоприятного поворота вещей» неза­долго до катастрофы, излюбленная многими трагиками, является специальным средством, нацеленным на то, чтобы лишить зрителя малейшей видимой возможности «расчета» относительно течения трагических событии. Такая мера «напряженности» в ожидании исхода была бы, однако, невозможной, если бы катастрофа не ка­залась нам заранее полностью обусловленной внутренними посто­янными склонностями характеров и обстоятельствами. Это и есть конкретная каузальность, не имеющая ничего общего с «есте­ственной закономерностью», каузальность, развертывающаяся в неповторимых констелляциях, та, которая вполне обоснованно обозначается как подлинно «историческая» и которая властвует также в трагическом событии*. Поэтому мы должны отклонить мнение Шопенгауэра, будто в трагедии должно иметь место не подлинное «развитие» характеров, а только «раскрытие» того, что уже было заранее заложено в умонастроении и характере человека.

Именно трагическое преобразование характера, переменчивость умонастроений и чувственности, существенное и продолжительное отклонение от ранее избранного жизненного пути являют собой зачастую либо элемент катастрофы, либо самое эту катастрофу,

Таково, например, крушение ценностного предпочтения в об­ласти преследовавшихся прежде жизненных целей, наступившее в  разгаре достигнутых побед и представляющее собой специфи­чески трагическое явление.

Стало быть, трагическая необходимость есть прежде всего неотвратимость  и  неизбежность, коренящиеся в сущ­ности и сущностных взаимозависимостях мировых факторов.

Притом эти негативные определенности указывают на то, что «необходимость», о которой здесь идет речь, дана и проявляется, если   вступают  в  игру  все  те  мыслимые  силы,  которые  могли   бы предотвратить уничтожение ценностей и спасти гибнущую ценность   .Поэтому   два  вида   уничтожения   ценностей   не   являются трагическими по своей сущности:  все те случаи, где обнаруживается вина невыполненния  долга,    обусловленная    определенными   поступками, и упущениями, а также те, которых можно было бы избежать   посредством   применения   соответствующих   средств и техник.  Итак,  всюду,  где  на   вопрос   «кто   виноват»,   возможен

____________________________________________________________________

* См.:   Генрих Риккерт.   Пределы естественнонаучного  образования  понятии. 2-е изд.   (Прим. Rle.iepu.)

____________________________________________________________________

что   каждый в существенной мере был послушен требованиям своего «долга» и все же несчастье должно было произойти, мы ощущаем как трагическое. В области человечески трагического наличествует не просто отсутствие «вины», но и чистая невозможность лока­лизовать «виновность». Там, где мы на «место» определенного человека, который играл какую-то роль в ходе катастрофы, поставили  бы другого, морально еще лучшего, или же такого, который был бы способен чутко услышать нравственные требования, или же обладающего большей энергией нравственной воли, появление впечатления трагического немедленно но затормозится из-за возник­новения порицания данного человека и его «виновности».

Здесь немедленно исчезает также «необходимость» появления самого феномена трагического. Если  бы у нас возникло, например, [такое] представление относительно смерти Христа, что эта смерть обусловлена не сущностным соотношением между столь божест­венной чистотой, с одной стороны, и подлостью и сопротивлением наличного мира, с другой, но якобы была допущена вследствие особой моральной забывчивости Понтия Пилата пли злокозненной индивидуальности Иуды, или же в силу противоречащих долгу действий евреев, словом, если мы на место людей, окружавших Иисуса из Назарета, поставили бы нравственно «лучших» или поместили бы его самого в среду другого исторического времени, в условиях которого он получил бы высокое признание и уваже­ние, то впечатление трагического исчезло бы мгновенно.

Смерть Иисуса трагична потому, что она свершилась при сколь угодно высокой «верности своему долгу» участников этого собы­тия. Ведь, например, юридическое убийство никогда не может вести к трагической смерти. Только там, где сама идея «спра­ведливого» приводит к уничтожению высших ценностей, имеет место трагика. Юридическое убийство, если оно было неизбежным, вызывает глубокое сочувствие, если же его можно было избе­жать — глубокое возмущение, по отнюдь не трагическое со­страдание'1'.

Если истинно то, что несчастье трагично прежде всего тогда, когда каждый выполняет своп «долг» и в обычном смысле слова никто не «виновен» в «вине», то к сущности трагического конфликта относится также и то, что даже идеально мудрый и справедливый судья не может его разрешить или сгладить. Трагиче­ское преступление даже по своей дефиниции является таким, перед которым умолкают все возможные моральные и правовые при­говоры. И, напротив, все морально и юридически прозрачные и разрешимые конфликты нетрагичны по своему существу. Именно такое сущностное взаимоперемещение, стирание граней между правым и неправым, добром и злом в пределах одного и того же поступка, только взаимопоглощение нитей, мотивов, намерений, долга приводит наблюдателя, прослеживающего эти нити, с рав­ной очевидностью то к выводу о правоте, то о неправоте рассмат­риваемых поступков. Эта абсолютная путаница в наших мораль­ных и юридических способностях суждения, коренящаяся не в недостаточности моральной и  юридической мудрости, но диктуемая самим предметом, принадлежит к сущности субъективной стороны трагического впечатления и выносит нас за пределы всей сферы, различения «правоты» и «неправоты», возможности «обвинения» и «возмущения». «Трагическая вина» — это такая вина, перед лицом которой никого нельзя «обвинить», и поэтому для нее немыслим никакой «судья».

Именно из этой запутанности наших моральных суждений, из напрасных поисков субъекта обвинения в «вине», которую мы видели бы с совершенной ясностью, перед нами всплывают специфически трагическая печаль и трагическое сострадание со свойственными им покоем и печалью нашего чувства, о которых шла речь; возникает перенесение ужасов на космос как существо, примиряющее нас с конечностью деяний и событий, с участвую­щими в них людьми и волями.

Таким образом, трагически плохое, негативное лежит по ту сторону обозначений "правого" и «неправого», «соответствующего» и «не соответствующего» долгу.

Однако индивидам присущи совершенно различные микрокосмы ценностей в зависимости от полноты нравственного познания.

Сообразно этому обстоятельству их возможные «обязанности», «сферы, долженствования» измеряются безотносительно к эмпирическим жизненным ситуациям. Если каждый индивид вы­полняет свой долг, то выполняется морально однозначное в той, мере, в какой оно выполняется, но таким образом не создается одинаково цепное, и действия индивидов при этом неравноценны. Насколько глубоко проникают индивиды в макрокосм нравствен­ных ценностей, содержащий совокупные измерения царства добра и зла, и какую часть внутри этого макрокосма они воспринимают, образом не предопределено, поскольку каждый индивид творит «самое лучшее» в соответствии с долгом и исходя при этом из конкретного фрагмента ценностной сферы. Не обязанность и ее выполнение есть то, что «облагора- живает"  — как то полага­ется слишком близорукой кантовской этикой, — по «noblesse oblige» — изначальное благородство человека,  очерчивающего различные масштабы возможных   обязанностей, посредством которыx последние в различных измерениях связываются с нрав­ственным миром и обретают значимость.

Существует различие между тем, выполняет ли свой «долг» торговец пряностями и овощами или же настоящий король: раз­личие имеется и в том, представляет ли некто себе вообще нрав­ственные различия в сфере ценностей и выполняет ли он свой «долг» с присущим ему скудным содержанием волевых побужде­ний. Или же выполняет свой долг живущий в полноте много­гранных человеческих и других нравственных отношений, имея перед своим взором утонченно расчлененное царство нравственных различий между ценностями и созерцая высшие ценности иначе, нежели другие, низшие, когда он своей волей и деянием реализует ценности, данные ему в качестве наивысших. Последний дол­жен будет относиться к тому деянию, которое тронутый ценностной слепотой человек почитает своим долгом, как к противоречащему долгу. Когда мы говорим, что в подлинно трагическом событии каждый должен выполнять свою «обязанность», или по крайней мере она должна быть очевидной, и что если каждый выполнил свою обязанность, всё равно должно произойти уничтожение ценностей, а вместе с тем уменьшение всей нравственной совокупности ценностей в мире, то не хотели бы одновременно исключить дан­ное измерение нравственных различий в ценностях индивидов, участвующих в трагедии. Скорее, как раз весьма характерно для трагического, что в данном измерении бытия «благородные» инди­виды, строго исполняющие «долг», более подвержены крушению, нежели «неблагородные». И это проявляется как меланхолически-ироничсское очарование трагедии такого рода, когда более бла­городный индивид, намного превосходя в абсолютном счете своих врагов фактически реализованными нравственными ценностями, возлагает на себя вину, которую не возложили на себя его про­тивники. Именно потому что «более благородный» индивид легче становится «виновным», нежели «неблагородный», ибо в соот­ветствии с присущим ему более богатым и высоким кругом обязанностей он заранее обременен нравственной «угрозой», ко­торая уже сама по себе содержит нечто потенциально трагическое благодаря своей более благородной натуре и сопряженной с этим виновности. Не только Прометей техники, похитивший у Зевса огонь: в гораздо большей степени трагическими фигурами явля­ются Прометеи нравственности, в глазах которых сверкают новые, ранее не известные ценности. Пока они реализуют ценности и выполняют обязанности, которых толпа еще не признает в качестве ценностей и не чувствует в качестве долга, когда они признают «плохим» то, что для толпы еще не является «хорошим» и рас­сматривается как лишение её прав, она, выполняя свой «долг», устраивает индивидуумам процессы. Такой «случай», происходящий с «благородным», трагичен уже потому, что здесь моральное неодобрение толпы по необходимости должно молчать, ибо она «добросовестно» выполняет свой священный «долг».

Еще глубже можно проникнуть в суть «трагической вины», уяснив себе, что в данном случае происходит исполнение благо­родным своего долга. Я предполагаю в данной связи, не развер­тывая здесь доказательств, что морально «добрым» является поведение, посредством которого мы в акте предпочтения осуще­ствляем или стремимся осуществить ценность, полагаемую в ка­честве высокой*. «Предпочитать» же высшую ценность — всегда равнозначно отверганию низшей ценности или недопущению ее реализации. Однако все «моральные нормы», то есть все предла­гаемые правила общего порядка, являются лишь указаниями, в соответствии с которыми — при данном посредственном уровне ценностей внутри определенной эпохи и регулярно возникающих «ситуаций» — следует желать и действовать, если «высшие» для: данного уровня сознания ценности должны реализоваться. Каждое материальное моральное правило содержит при этом предпосылки особого позитивного мира благ, характерного для: данного уровня цивилизации. Однако что же происходит, когда «более благородный» в обозначенном выше смысле усматривает ценность высшую, нежели существующие уже известные [и] вообще выступающие на данном уровне

ценности, когда он совер­шает тот прорыв в нравственном космосе ценностей, который непостижим для понимания толпы? Тогда становится очевидно, что для него плохим и злым, а стало быть, и противоречащим долгу, является то, что в соответствии с господствующей моралью выступает в качестве «доброго» и «должного». Подобной кажи­мости невозможно избежать, ибо она есть — если употребить термин Канта — «необходимая кажимость». При этом все, что вообще может быть «моральным правилом» — даже в условиях

____________________________________________________________________

* См.  об  этом   мою  книгу «Формализм  в  этике и   материальная  этика   цен-

ностей.  I. Галле, Нимейер,  1914.   (Прим. Шелера)

**(.Материальное»   в   терминологии    Шелера    означает    «содержательное».

_______________________________________________________________________________

самой совершенной кодификации и логической упорядоченности данных правил, — всегда предполагает позитивный вещный мир благ своего «времени», который качественно определен совместно с системой и уровнем господствующих ценностей, и таким образом он (то есть трагический герой. — Л. Ч.) вынужден нарушить «нравственный закон» и все, что в моральной сфере, может быть «повелевающим законом». Тогда, фактически безвинный, он по необходимости выступает перед лицом даже справедливей­шего судьи — [разве что] кроме самого бога - в качестве «ви­новного». Это коренится отнюдь не в нерегулярности, а, напротив, в самой сущности нравственного «развития». Именно здесь, как я полагаю, следует усматривать суть (Kern) этой необходимой и «безвинной» вины, которая до сих пор выражалась в столь пара­доксальной форме в чувстве  справедливого. Самое существенное здесь — необходимость заблуждения, в которое неизбежно попа­дает и самый справедливый моралист перед лицом «трагического героя». <.. .>

<...> Трагический человек с необходимостью идет сквозь «свое время» тихой и безмолвной поступью. Он пробирается через толпу непризнанный, если не осуждается ею как преступник. Отсутствие инстанции, позволяющей отличить гения от преступ­ника, является здесь моментом не случайным, а необходимым. Именно здесь, в трагической судьбе нравственного гения, мы схватываем единственным и своеобразным способом нерв исто­ричности — полнейшую необозримость, невозможность предвиде­ния нравственного развития человечества. А именно: в абсолютно безнадежном «риске», сочетающемся с абсолютным одиночеством нравственного гения. Момент типа трагического, пережит ого Иисусом в Гефсиманском саду, единственным образом в концен­трированном виде содержит в себе это одиночество. Здесь налицо предельно обобщенный образ судеб мира, спрессованный в пере­живаниях одного человека, одиноко стоящего [сейчас и здесь] и вместе с тем пребывающего в центре всех сил, движущих уни­версумом. Моральная, или «виновная вина», коренится в   а к т е  выбора; трагическая же или «безвинная вина» — уже в сфере выбора! Именно поэтому акт выбора, [предпринимаемого] тра­гическим героем, свободен  от вины, в противоположность моральной вине, при которой в самой сфере выбора существуют объективные возможности свободы от вины, заключенной в акте выбора. И напротив, трагический герой становится «виновным» в деянии, лишенном вины. Трагический герой этого типа не виновен в своей вине, однако она сама «сваливается» па него <...>- Столь же трагично для Отелло, что он «попадает в вину», вынужденный убить любимую, а для Дездемоны — быть без вины убитой любимым <...> Итак, трагическая вина не есть условие феномена трагического, но есть определенный вид самого трагического. <...> И поскольку речь идет о нравственных цен­ностях, стало быть, о виде абсолютных ценностей, то именно здесь — кульминационный пункт трагического, Не смерть или другое зло, а «попадание в вину» таит в себе трагическую судьбу героя.