Лосев А.Ф. Судьба, боги, космос и человек //Лосев А.Ф. История античной эстетики. Т.1.- М.,1963 . С. 536-541

 

а. Судьба и боги. Судьба не является в античности чем-то слу­чайным и необязательным. Так как античная космологическая эстетика основана на непосредственном чувственном восприятии, она по самому своему существу не склонна к исследованию ка­ких-либо точных законов. Скульптурное понимание мира в зна­чительной мере обесценивает те законы природы, которые явля­ются главным предметом исследования для современной нам науки. Что кроется за пределами скульптурной картины мира, об этом у древних не только нет охоты подробно говорить, но это и не яв­ляется для них необходимостью, Управляет видимым скульптур­ным миром нечто такое, что не подлежит исследованию, не имеет никакого имени и превышает человеческие потребности и чело­веческие способности. Это — судьба. Она, таким образом, суще­ственно связана с приматом чувственной интуиции, со скульп­турной картиной мира и является необходимым их дополнением. Примат чувственной интуиции и судьба имеют общий корень.

С другой стороны, то, что скульптурно, т. е. видимо и осязае­мо, а именно космос, управляется этой судьбой. Но судьба непознаваема и практически для человеческого разума отсутствует Боги являются предельным обобщением разных областей космоса и разных сторон его бесконечно изменчивой жизни. Явлений и про­цессов воды много, но ее предельное обобщение только одно — Посейдон. Поэтому, с точки зрения классики, судьба и боги суть одно и то же.

б.  Боги и космос. По той же самой причине боги и космос тоже  являются у древних одним и тем же. Ведь боги — только обобще­ния космической жизни и ее областей. Если еще в мифологии можно было находить какое-то различие между богами и космо­сом, то в антиантропоморфной ранней классике, где боги созна­тельно выставляются в качестве обобщения космических стихий и космических порядков, существенной разницы между богами и космосом нет. Обобщение стихии, хотя бы оно и было предель­ным, все равно по своему существу есть не что иное, как все та же самая материальная стихия.

.Формально можно сказать, что судьба есть первообраз для богов, а боги — подражание судьбе! Так, например, и думал Герак­лит. Однако если иметь в виду высказанные выше оговорки отно­сительно понятия первообраза и подражаний, то этот вопрос осложнится. Раз о судьбе ничего не знают ни боги, ни сама же судьба, то как судьба может выступать первообразом, а боги — подражать? Судьба здесь — только результат телесности и скульп- турности богов, а боги — результат стихийных сил самой же кос­мической жизни, а именно — ее предельное обобщение. Все-таки, однако, и судьба есть, и боги есть, но только отношения между ними — эстетическое, или абсолютное и эстетическое. Судьба — это эстетическая идея, и боги — тоже эстетическая идея, если только иметь в виду раннеклассическую неразличимость абсолют­ного и эстетического.                                                                   

в.  Космос и человек. Та же диалектика проводится и во взаимо­отношениях между космосом и человеком. Космос — первообраз, а человек — подражание. Но существенного различия здесь нет, так как оно по преимуществу чисто количественное. То, что име­ется в космосе, имеется и в человеке; а то, что есть в человеке, имеется и в космосе. Макрокосм и микрокосм — одно и то же. Одно — универсально, другое — индивидуально. Однако, разли-чие между тем и другим, повторяем, по преимуществу чисто ко­личественное. Не существует никакого раскола между космосом и человеком, между ними не существует никакой непроходимой бездны. Дуализм совершенно чужд и античной эстетике. Становясь на новоевропейскую точку зрения, можно сказать, что у гре­ков просто не было чувства личности, как не было его и у боль­шинства народов древнего Востока. Однако, подобного рода под­ход отнюдь не является абсолютным. Народ, достигший известной степени культуры и цивилизации, не может не иметь чувства лич­ности. Но характер этого чувства действительно специфический. И что касается ранней греческой классики, то при огромном раз­витии здесь чувства личности сама личность все же оставалась только придатком космоса, некоей его эманацией, его отпрыском, не всегда даже обязательным и необходимым. Гераклит, напри­мер, считал человеческую душу бесконечной по своим духовным возможностям и считал, что она обладает логосом, который по­стоянно сам себя умножает. И тем не менее душа у Гераклита не больше как простое испарение. Теплым дыханием считали душу и атомисты. И тем не менее нельзя утверждать, что в ранней клас­сике было слабо представлено чувство личности. Оно было спе­цифичным.

1) Душа и личность. Термин «душа» является общераспростра­ненным греческим термином, начиная с Гомера, в то время как слово «личность» совершенно отсутствует в классическом языке, да и в послеклассическом встречается далеко не сразу. Это указы­вает на то, что греки весьма плохо понимали неповторимость и своеобразие человеческой личности, душа же представлялась им чем-то гораздо более реальным и материальным, чем-то вполне очевидно связанным с окружающим материальным миром. С дру­гой стороны, противоположность личности и судьбы чувствова­лась ими гораздо глубже, поскольку, например, вся трагедия была построена на судьбе именно личности, а не просто души. И тем не менее термина «личность» все же не образовалось ни у Эсхила, ни у Софокла, ни у Еврипида. Это свидетельствует о том, что судьба личности в окружающей ее среде или в космосе, как бы эта судьба ни была ужасна, представлялась здесь чем-то естествен­ным и закономерным. Потому и не требовалось здесь какой-либо специально терминологической фиксации.

2)  Личность и судьба. Душа — испарение, воздух, огонь или просто теплота, и она слишком сильно и слишком очевидно свя­зана с жизнью тела и с его судьбой. Другое дело — личность. Многие думают, что, будучи всецело определена судьбою, лич­ность в понимании греческой классики есть нечто бессильное, непринципиальное, какая-то пешка в руках высших сил. Но имен­но этого и нельзя сказать о греческой личности периода классики.

Конечно, согласно античным представлениям, для каждой личности и в каждый момент ее существования имеется то или иное предопределение, имеется то или иное решение рока, пере­ступить которое она не может. Но ведь то решение рока, которое имеется на сегодняшний день, на завтра сможет стать совершен­но другим, и это изменение судьбы совершенно никому неведо­мо. Да, собственно говоря, и для данного дня решение судьбы человеку тоже совсем неизвестно. Что же значит в этих условиях поступать согласно решению судьбы? Если оно мне в точности неизвестно, а если и известно, — то изменчиво и непостоянно, — я могу поступать так, как сам считаю нужным и как позволяют обстоятельства. Другими словами, свобода воли в классической древности никак не расходится с определением судьбы. Наобо­рот, крупнейшие герои Греции, вроде Ахилла, Геракла или Про­метея, даже знающие свою судьбу, поступают так, как диктует им их собственная свобода; наличие предопределения не снижает активности их поведения, а, напротив, возвеличивает его и при­дает ему значительность. Белинский верно замечал, что судьба человека у древних есть только сплетение и результат не извест­ных для него законов объективной действительности. Судьба в виде какой-то внезапной палки, побивающей слабого и ничтож­ного человека, — мелкобуржуазная идея, совершенно чуждая ан­тичности. Античная судьба — это сама объективная действитель­ность, законы которой неизвестны; но осуществление этих законов не только не мешает героизму сильной личности, а, наоборот, впервые делает его возможным.

г. Общая эстетическая характеристика отношения личности к природе, космосу, богам и судьбе. Подводя итог предыдущим рас­суждениям и выдвигая на первый план специфику античного эс­тетического материализма и диалектики, можно сформулировать три следующие тезиса.

1) Вечное существование в своей последней основе есть вечный миг. Длительность и мгновение или вообще говоря, делимость. И неделимость противополагаются друг другу вообще только внедиалектическим мышлением. Существовал ли космос вечно или ВО времени, этот вопрос имеет значение только для формальной логики. Его нельзя ставить в диалектике, и его не ставила ранняя греческая классика. Это все равно, что ставить вопрос об отличии на прямой линии отрезка АВ от его продолжения на той же прямой, именно об отрезке ВС. Сечение Дедекинда свидетельствуют о том, что отрезок АВ может быть бесконечно продолжаем вправо, т. е. в направлении отрезка ВС, и он никогда не достигнет точки В, т. е. он не имеет последнего элемента; а отрезок ВС можно начинать как угодно далеко влево, и мы никогда не нач­нем с точки В, т. е. отрезок ВС не имеет первого элемента. Други­ми словами, сечение Дедекинда является одновременно и одной точкой, т. е. одним мгновением, и непроходимой бездной точек, т. е. целой их бесконечностью. Переводя это на язык времени, мы должны сказать, что в сечении Дедекинда вечность и отдельное мгновение неразличимо совпадают. Кроме того и всякая граница, например, окружность круга, с одной стороны принадлежит к тому, что ограничено, так как без нее ограниченное не было бы ограни­ченным, т. е. не имело бы никакой формы; а, с другой стороны, всякая граница принадлежит ограничивающему, т. к. иначе он не ограничивал бы, т. е оно не ограничивало бы ограниченного на фоне ограничивающего, т. е. тоже не было бы границей. Другими словами, граница совершенно одинаково и совершенно в одном и том же смысле относится как к ограниченному, так и к ограничи­вающему, хотя в то же самое время она не относится и ни к тому и ни к другому, а есть нечто специфическое. Как же после этого можно говорить о начале и конце божественного мира, о начале или конце природы и космоса, о начале происхождения или кон­це жизни человека?

Античная эстетика немыслима без античной мифологии (хотя, правда, мифология эта берется здесь в форме абстрактной всеобщ­ности). Но мифология оперирует судьбой, богами, космосом, живыми существами и неживыми вещами. Все это бурлит, кипит, бесконечно дробится и бесконечно опять восстанавливается, бес­конечно дифференцируется и интегрируется. Такое пространствен­но-временное и жизненное дробление возможно только при том условии, если существует что-нибудь недробимое и нераздельное, если в основе всего существующего лежат такие бесконечно дро­бимые мгновения, которые сливаются в один и нераздельный веч­ный миг. Таков ответ античной эстетики на вопрос о времени и вечности.

2) Вечное существование и мгновенный миг творения есть одно и то же, если творящий и творимое суть неделимые, ни на что дру­гое не сводимые и абсолютно специфические индивидуальности. Если ставить вопрос о причине данной вещи и причину эту находить в том, что причина не есть данная вещь, то мы получим бесконеч­ный ряд причин, т. е. откажемся отвечать на самый вопрос о при­чине данной вещи. Кроме того, в этом случае распадется и сама вещь, поскольку в ней окажется целая бесконечность дискретных моментов, возникших от воздействия на нее тех бесконечных при­чин, которые мы привлекли для ее понимания. Бесконечное све­дение одной причины на другую не является античным ответом. Согласно античным представлениям, чтобы объяснить вещь, мы не должны уходить в бесконечность причинного объяснения, но должны найти причину вещи в самой же вещи. Однако, для этого вещь должна возникнуть перед нами абсолютно мгновенно. Как неделима и ее индивидуальность, так неделима и ее причина. Ведь всякое генетическое причинное объяснение разрушает предмет как именно этот предмет и дробит его на бесконечную дискрет­ность. Всякое же сохранение вещи в качестве абсолютной вещи исключает бесконечную генетическую последовательность ее при­чин и требует объяснения ее в результате «мгновенного» акта тво­рения. Именно так греки понимали происхождение своих богов, своего космоса и своего человека.

3) Творческое и генетическое объяснение вещи не исключают, но предполагают друг друга. То и другое объяснение зависит исклю­чительно от нашего подхода, исключительно от нашей точки зре­ния. Можно заниматься либо одним из них, либо ими обоими. Однако, целого не существует без частей, а частей не существует без целого. Можно изучать целое, отстраняя на второе и третье место части, а можно изучать только части, отстраняя на второе и третье место целое. Греческая классическая эстетика хорошо зна­ет неразрывность целого и частей, поэтому метафизики нового времени никак не могли понять, почему единое или бытие у элей-цев неподвижно, неделимо и даже нерасчленимо, а мир явлений движется, расчленяется и дробится. Приходилось элейство объяв­лять дуализмом. На самом же деле это есть только диалектика целого и части, диалектика творчески-индивидуального и генети­чески-причинного объяснения и больше ничего. Так же игнори­ровалась диалектика числа и вещи у пифагорейцев, диалектика логоса и огня у Гераклита, Любви и Вражды у Эмпедокла, мыш­ления и воздуха у Диогена Аполлонийского, буквенные структу­ры материи и раздельных атомов у атомистов и т. д. Кто не пони­мает диалектики «мгновенного» творчества и генетической длительности у греков, тот не может и прикоснуться к понима­нию его эстетики.