МАРКОВА В.Н // ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ  БАСЕ М. ВЕЛИКОЕ В МАЛОМ. СПБ.,2000

 

В конце XVII столетия по дорогам Японии долгие годы странствовал  человек уже не первой молодости и некрепкого здоровья, но виду похожий на нищего. Не раз, вероятно, слуги какого-нибудь знатного феодала сгоняли его с дороги, но ни один именитый князь того времени не удостоился той посмертной славы, которая выпала на долю этому неприметному путнику - великому японско­му поэту Басе.

Многие художники с любовью рисовали образ странника-поэта, и сам Басё умел, как никто другой, взглянуть на себя острым глазом, со стороны.

Вот, опираясь на посох, идет он горной дорогой в Осеннюю непогоду. Потрепанный халат из плотной, по­крытой лаком бумаги, плащ из тростника, соломенные сандалии плохо защищают от холода и дождя. Но поэт еще находит в себе силы улыбнуться:

 

Холод пробрал в пути.

У птичьего пугала, что ли,

В долг попросить рукава?

В небольшой дорожной суме хранится самое насущ­ное: две-три любимые книги стихов, тушечница, флейта. Голову прикрывает большая, как зонт, шляпа, плетенная из кипарисовых стружек. Словно усики плюща, вьются по ее полям узоры письмен: путевые записи, стихи.

Никакие дорожные трудности не могли остановить Басе: он трясся в седле зимою, когда самая тень его «леденела на спине у коня»; шел пешком с крутизны на крутизну в разгар летней жары; ночевал где придется -«на подушке из травы», в горном храме, на неприютном постоялом дворе... Случалось ему отдыхать на гребне горного перевала, «за дальней далью облаков». Жаворон­ки парили у него под ногами, а до конца пути оставалась еще «половина неба».

В его время были модными «эстетские прогулки» на лоне природы. Но никак нельзя сравнивать их со стран­ствиями Басё. Дорожные впечатления служили строитель­ным материалом для его творчества. Он не жалел трудов - и даже самой своей жизни,- чтобы добыть их. После каждого из его путешествий появлялся сборник стихов — новая веха в истории японской поэзии. Путевые дневни­ки Басё в стихах и прозе принадлежат к самым замеча­тельным памятникам японской литературы. В 1644 году в замковом городе Уэно провинции Ига у небогатого самурая Мацуо Ёдзаэмона родился третий ре­бенок, сын, будущий великий поэт Басё.

Когда мальчик подрос, ему дали имя Мунэфуса взамен прежних детских прозвищ. Басё - литературный псевдоним, но он вытеснил из памяти потомков все прочие имена и прозвища поэта.

 Провинция Ига была расположена в самой колыбели «тарой японской культуры, в центре главного острова ХОНСЮ. Многие места на родине Басе известны своей красотой, а народная память сохранила там в изобилии Песни, легенды и старинные обычаи. Славилось и наро­дное искусство провинции Ига, где умели делать чудес­ный фарфор. Поэт очень любил свою родину и нередко на склоне лет посещал ее.

Ворон-скиталец, взгляни!

 Где гнездо твое старое?

 Всюду сливы в цвету.

Так изобразил он то чувство, какое испытывает чело-иск, увидев после долгого перерыва дом своего детства. Все, что раньше казалось привычным, вдруг чудесно пре­ображается, как старое дерево весною. Радость узнавания, внезапное постижение красоты, такой знакомой, что ее уже не замечаешь,- вот одна из самых значительных тем поэзии Басё.

Родные поэта были людьми образованными, что пред­полагало в первую очередь знание китайских классиков. И отец, и старший брат кормились тем, что преподавали каллиграфию. Такие мирные профессии стали в то время уделом многих самураев.

Кончились средневековые распри и междоусобицы, когда воин мог прославить себя ратным подвигом и завоевать мечом высокое положение. Поля великих битв по­росли травой.

В начале XVII столетия одному из феодалов удалось взять верх над другими и установить в стране сильную центральную власть. В течение двух с половиной столетий потомки его - князья из рода Токугава - правили Япо­нией (1603-1867). Резиденцией верховного правителя был город Эдо (ныне Токио). Однако столицей по-прежнему назывался город Киото, где жил лишенный всякой власти император. При его дворе звучала старинная музыка, на поэтических турнирах слагались стихи классической формы (танка).

«Замирание страны» способствовало росту городов, развитию торговли, ремесел и искусства. В основе офици­ально принятого в стране уклада все еще лежало нату­ральное хозяйство, но в конце XVII века большую силу обретают деньги. И эта новая сила властно вторгалась в человеческие судьбы.

В руках менял, оптовых торговцев, ростовщиков, ви­ноделов сосредоточились огромные богатства, в то время как в тесных улочках предместья царила неописуемая нищета. Но, несмотря на трудности городской жизни, несмотря на бедность и скученность, все же притягатель­ная сила города была очень велика.

В годы Гэнроку (1688-1703) городская культура до­стигла пышного расцвета. Простые предметы быта стано­вились в руках умельцев замечательными произведениями искусства. Резные брелоки, нэцкэ, ширмы, веера, шкатул­ки, гарды мечей, цветные гравюры и многое другое, созданное в ту эпоху, служит теперь украшением музеев.

Недорогие книги с превосходными иллюстрациями, печатавшиеся ксилографическим способом с резных деревянных досок, выходили большими для того времени тиража­ми Купцы, подмастерья, сидельцы в лавках полюбили романы, модные стихи и театр.  В японской литературе появилось созвездие ярких талантов кроме Басе в нею входили романист Ихара Сайкаку (1642-1693) и драматург Тикамацу Мондзаэмон . Все они, столь непохожие друг на друга глубокий и мудрый Басё, ироничный, земной Сайкаку и Тикамацу Мондзаэмон, достигавший в своих пьесах вы­сокого накали страстей,- имеют между собой нечто общее:  их роднит эпоха. Горожане любили жизнь. От искусства они требовали достоверности, точных жизнен­ных наблюдений. Сама его исторически возникшая ус­ловность всё более пронизывается реализмом.

Басё было двадцать восемь лет, когда в 1672 году, вопреки уговорам и предостережениям родных, он оставил службу в доме местного феодала и, полный честолю­бивых надежд, отправился в Эдо с томиком своих стихов.

К тому времени Басё уже получил некоторую извест­ность кик поэт. Стихи его публиковались в столичных сборниках, его приглашали участвовать в поэтических турнирах...

Покидая родину, он прикрепил к воротам дома, где ЖИЛ его друг, листок со стихами:

Облачная гряда

Легла меж друзьями... Простились

Перелетные гуси навек.

Весной один дикий гусь улетает к северу, где ждет его новая жизнь; другой, опечаленный, остается на старом месте. Стихотворение дышит юношеским романтизмом, сквозь грусть разлуки чувствуется радость полета в неве­домую даль.

В Эдо поэт примкнул к последователям школы Данрин. Они брали материал для своего творчества из жизни горожан и, расширяя поэтический словарь, не чуждались так называемых прозаизмов. Эта школа была новаторской для своего времени. Стихи, написанные в стиле Данрин, звучали свежо и свободно, но чаще всего они были только жанровыми картинками. Почувствовав идейную ограниченность и тематическую узость современной ему японс­кой поэзии, Басё в начале восьмидесятых годов обратился к классической китайской поэзии УШ-ХII веков. В ней нашел он широкую концепцию мироздания и того места, которое занимает в нем человек как творец и мыслитель, зрелую гражданскую мысль, подлинную силу чувства, понимание высокой миссии поэта. Больше всего Басё любил стихи великого Ду  Фу. Можно говорить об их прямом влиянии на творчество Басе.

Внимательно изучал он и насыщенную поэтическими образами философию секты Дзэн, идеи которой оказали большое влияние на японское средневековое искусство.

Жизнь Басе в Эдо сложилась трудно. С помощью какого-то доброхота он устроился на государственную службу по ведомству строительства водных путей, но вскоре оставил эту должность. Он стал учителем поэзии, однако его молодые ученики были богаты только талан том. Лишь один из них, Сампу, сын состоятельного рыбника, нашел средство по-настоящему помочь поэту: он уговорил своего отца подарить Басе маленькую хижину- сторожку возле небольшого пруда, который одно время Служил рыбным садком. Басе написал по этому поводу: «Девять лет я вел бедственную жизнь в городе и наконец переехал в предместье Фукагава. Мудро сказал в старину один человек: „Столица Чанъань - издревле средоточие славы и богатства, но трудно в ней прожить тому, у кого нет денег". Я тоже так думаю, ибо я нищий»[1] '.

В стихах, созданных в начале восьмидесятых годов, Бесё любил рисовать свою убогую Банановую хижину (Басё-ан), названную им так потому, что он посадил возле нее саженцы банановой пальмы. Детально изобразил он и весь окрестный пейзаж: топкий, поросший тростником берег реки Сумида, чайные кусты, маленький заглохший пруд. Хижина стояла на окраине города, весной только крики лягушек нарушали тишину. Поэт принял новый литературный псевдоним «Живущий в Банановой хижи­не» и наконец начал подписывать свои стихи просто Басе (Банановое дерево).

Даже воду зимой приходилось покупать: «Горька вода ИЗ мерзлого кувшина»,- писал он. Басе остро ощущал себя городским бедняком. Но вместо того чтобы скрывать свою нищету, как другие, он говорил о ней с гордостью.

Нищета стала как бы символом его духовной независи­мости.

В среде горожан был силен дух стяжания, мещанского скопидомства, скряжничества, но купцы не прочь были оказать покровительство тем, кто умел их забавлять. Люди искусства сплошь да рядом состояли приживалами при купцах-толстосумах. Находились такие стихотворцы, ко­торые слагали в один день сотни и тысячи строф и этим создавали себе легкую славу. Не в этом видел назначение поэта Басе. Он рисует в своих стихах идеальный образ свободного поэта-философа, чуткого к красоте и равно­душного к жизненным благам... Если тыква-горлянка, служившая в хижине Басе кувшином для рисового зерна, опустела до дна - ну что же: он вставит в горлышко ее цветок!

Но, равнодушный к тому, что больше всего ценили другие, Басе с величайшей требовательностью и заботой относился к своему творчеству.

Стихи Басе, несмотря на предельный лаконизм их формы, никак нельзя рассматривать как беглые экспром­ты. Это плоды не только вдохновения, но и очень боль­шого, напряженного труда. «Тот человек, который за всю свою жизнь создал всего три-пять превосходных стихот­ворений,- настоящий поэт,- сказал Басе одному из своих учеников.- Тот же, кто создал десять,- замечательный мастер».

Многие поэты, современники Басе, относились к сво­ему творчеству, как к игре. Философская лирика Басе была явлением новым, небывалым и по серьезности тона, и по глубине идей. Творить он должен был в пределах традиционных поэтических форм (инерция их была очень велика), но ему удалось вдохнуть в эти формы новую жизнь. В свою эпоху он ценился как непревзойденный мистер «сцепленных строф» («рэнку») и трехстиший («хокку»), но только последние полностью выдержали испытание временем.

Форма лирической миниатюры требовала от поэта жесткого самоограничения и в то же время, придавая весомость каждому слову, позволяя много сказать и еще больше подсказать читателю, разбудив его творческое воображение. Японская поэтика учитывала встречную ра­боту мысли читателя. Так удар смычка и ответное дрожа­ние струны вместе рождают музыку.

Танка - очень древняя форма японской поэзии. Басё, сам не сочинявший танка, был большим знатоком ста­ринных антологий. Особенно он любил поэта Сайге, который жил отшельником в мрачные годы междуусобных войн XII века. Стихи его удивительно просты и словно вдут от самого сердца. Природа для Сайге была последним прибежищем, где в горной хижине он мог оплакивать гибель друзей и несчастья страны. Трагичес­кий образ Сайге все время возникает в поэзии Басе и как бы сопутствует ему в его скитаниях, хотя и эпохи, в которые жили эти поэты, и их социальное бытие были весьма различны.

С течением времени танка стала четко делиться на две строфы. Иногда их сочиняли два разных поэта. Получался Своего рода поэтический диалог. Его можно было продол жить как угодно долго, при любом количестве участни­ков. Так родились «сцепленные строфы» - поэтическая форма, очень популярная в средние века.

В «сцепленных строфах» чередовались трехстишия и двустишия. Соединяя их по два, можно было получить сложную строфу - пятистишие («танка»). Единого сюжета в этой длинной цепи стихотворений не было. Ценилось умение сделать неожиданный поворот темы; вместе с тем каждая строфа сложнейшим образом перекликалась с со­седними. Так камень, вынутый из ожерелья, бывает хорош сам по себе, но в сочетании с другими приобретает новую, дополнительную, прелесть. Первая строфа называлась хокку. Постепенно хокку сделалось самостоятельной поэтической формой, отде­лившись от «сцепленных строф», и завоевало огромную популярность среди горожан '.

В основном хокку - лирическое стихотворение о при­роде, в котором непременно указывается время года.

В поэзии Басе круговорот времен года - изменчивый, подвижной фон, на котором яснее прорисовываются сложная душевная жизнь человека и непостоянство чело­веческой судьбы.

«Идеальный», освобожденный от всего грубого пейзаж -так рисовала природу старая классическая поэзия. В хокку

 

 

 

____________________________________________________________________________

1Второе распространенное в Японии название для этой формы — «хайку» - было введено в литературный обиход поэтом Масаока Сики только в конце XIX века. Бытует также термин «хайкай» — стихотворение «шутейного» жанра.

поэзия вновь обрела зрение. Человек в хокку не статичен, ОН дан в движении: вот уличный разносчик бредет сквозь снежный вихрь, а вот работник вертит мельницу-крупорушку. Та пропасть, которая уже в X веке легла между литературной поэзией и народной песней, стала менее широкой. Ворон, долбящий носом улитку на рисо­вом поле,- образ этот встречается и в хокку, и в народной песне. Многие сельские грамотеи, как об этом свидетель­ствует Басе, полюбили хокку.

В 1680 году Басе создал первоначальный вариант зна­менитого в истории японской поэзии стихотворения:

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

 Осенний вечер.

К работе над этим стихотворением поэт возвращался в течение нескольких лет, пока не создал окончательный текст. Это одно говорит о том, как упорно Басе работал над каждым словом. Он отказывается здесь от штукаретства, от игры формальными приемами, столь ценимой мно­гими современными ему мастерами поэзии, которые именно этим и создали себе известность. Затянувшиеся годы ученичества кончились. Басе нашел наконец свой путь в искусстве.

Стихотворение похоже на монохромный рисунок тушью. Ничего лишнего, все предельно просто. При помощи нескольких умело выбранных деталей создана картина поздней осени. Чувствуется отсутствие ветра, при­рода словно замерла в грустной неподвижности. Поэтический образ, казалось бы, чуть намечен, но обладает большой емкостью и, завораживая, уводит за собой. Ка­жется, что смотришь в воды реки, дно которой очень глубоко. И в то же время он предельно конкретен. Поэт изобразил реальный пейзаж возле своей хижины и через него - свое душевное состояние. Не об одиночестве воро­на говорит он, а о своем собственном.

Воображению читателя оставлен большой простор. Вместе с поэтом он может испытать чувство печали, навеянное осенней природой, или разделить с ним тоску, рожденную глубоко личными переживаниями. Если он знаком с китайскими классиками, он может вспомнить «Осенние песни» Ду Фу и оценить своеобразное мастер­ство японского поэта. Человек, сведущий в древней фи­лософии Китая (учение Лао-цзы и Чжуан-цзы), мог про­никнуться созерцательным настроением и почувствовать себя соприсущим сокровенным тайнам природы. Увидеть в малом великое - такова одна из главных идей поэзии Басе.

В основу созданной им поэтики Басе положил эстети­ческий принцип «саби». Слово это не поддается букваль­ному переводу. Его первоначальное значение - «печаль одиночества». «Саби», как особая концепция красоты, определил собой весь стиль японского искусства в сред­ние века. Красота, согласно этому принципу, должна была выражать сложное содержание в простых, строгих формах, располагавших к созерцанию. Покой, притушенность красок, элегическая грусть, гармония, достигнутая скупыми средствами,— таково искусство «саби», звавшее к сосредоточенной созерцательности, к отрешению от повседневной суеты.

«Саби», как его широко толковал Басе, впитал в себя квинтэссенцию классической японской эстетики и философии и значил для него то же, что «идеальная любовь» ДЛЯ Данте и Петрарки. Сообщая возвышенный строй мыслям и чувствам, «саби» становился родником поэзии.

Поэтика, основанная на принципе «саби», нашла свое Наиболее полное воплощение в пяти стихотворных сбор­никах, созданных Басе и его учениками в 1684-1691 годах: «Зимние дни», «Весенние дни», «Заглохшее ПОЛО», «Тыква-горлянка» и «Соломенный плащ обезьяны» (книга первая).

Несмотря на свою идейную глубину, принцип «саби» Кб позволял изобразить живую красоту мира во всей ее Полноте. Такой большой художник, как Басе, должен был Неизбежно это почувствовать. Поиски скрытой сущности каждого отдельного явления становились однообразно утомительными. Кроме того, философская лирика приро­да, согласно принципу «саби», отводила человеку только РОЛЬ пассивного созерцателя.

В последние годы жизни Басе провозгласил новый Идущий принцип поэтики - «каруми» (легкость). Он сказал своим ученикам: «Отныне я стремлюсь к стихам, которые были бы мелки, как река Сунагава („Песчаная река")».

Слова поэта не следует понимать слишком буквально, скорее в них звучит вызов подражателям, которые, слепо следуя готовым образцам, стали во множестве сочинять стихи с претензией на глубокомыслие. Поздние стихи Басё отнюдь не мелки, они отличаются высокой простотой, потому что говорят о простых человеческих делах и чувствах. Стихи становятся легкими, прозрачными, теку­чими. В них сквозит тонкий, добрый юмор, теплое сочув­ствие к людям много видевшего, много испытавшего человека. Великий поэт-гуманист не мог замкнуться в условном мире возвышенной поэзии природы. Вот кар­тинка из крестьянского быта:

Примостился мальчик

На седле, а лошадь ждет.

 Собирают редьку.

А вот в городе готовятся к новогоднему празднику:

Обметают копоть.

 Для себя на этот раз

 Плотник полку ладит.

В подтексте этих стихотворений - сочувственная улыб­ка, а не насмешка, как это бывало у других поэтов. Басе не разрешает себе никакого гротеска, искажающего образ.

Памятником нового стиля Басе являются два поэти­ческих сборника: «Мешок угля» (1694) и «Соломенный плащ обезьяны» (книга вторая), вышедший уже после смерти Басе, в 1698 году.

Творческая манера поэта не была постоянной, она несколько раз менялась в соответствии с его духовным ростом. Поэзия Басе - летопись его жизни. Вниматель­ный читатель, перечитывая стихи Басе, каждый раз от­крывает что-то новое для себя. Это и есть одно из заме­чательных свойств действительно великой поэзии.

Значительная часть стихотворений Басе - плоды его Путовых раздумий. Многие стихи, полные пронзающей силы, посвящены умершим друзьям. Есть стихи на случай (И некоторые из них превосходные): в похвалу гостепри­имному хозяину, в знак благодарности за присланный подарок, приглашение друзьям, подписи к картинам. Ма­ленькие мадригалы, крошечные элегии, но как много в НИХ сказано! Как слышится в них жажда человеческого участия, просьба не позабыть, не ранить обидным равно­душием! Не раз поэт отказывался от своих слишком сбывчивых друзей, запирал дверь хижины, чтобы скорее  отворить ее снова.

«„Хокку" нельзя составлять из разных кусков, как ты как ты ЭТО сделал,- говорит Басе своему ученику.- Его надо ковать, как золото*. Каждое стихотворение Басе - гармоническое целое, все элементы которого подчинены единой задаче: наиболее полно выразить поэтическую мысль.

Басё создал пять путевых дневников, написанных ли­рической прозой в чередовании со стихами: «Кости, белеющие в поле», «Путешествия в Касима», «Письма странствующего поэта», «Дневник путешествия Сарасина» и наиболее известный - «По тропинкам севера»1.

Лирическая проза его отмечена чертами того стиля, что и хокку: она сочетает изящество с «прозаизмом» и

_________________________________________________________________________________________

1Басё. По тропинкам Севера (Лирический дневник XVII МКш), перев., вступ. статья и примеч. Н. Фельдман.— В кн. *§О0ТОК». Сб. 1. Литература Китая и Японии. М,, Асас/ет/'а, 1935. |ВМа втр, 389-472 настоящего издания.- Прим. ред.]

даже простонародность многих выражений, предельно ла­конична и богата скрытым эмоциональным подтекстом. И в ней тоже, как и в поэзии, Басе сочетал верность старинным традициям с умением видеть жизнь по-новому.

Зимой 1682 года пожар уничтожил значительную часть Эдо, сгорела и «Банановая хижина» Басё. Это, как он сам говорит, дало окончательный толчок давно созревшему в нем решению отправиться странствовать. Осенью 1684 года он покинул Эдо в сопровождении одного из своих учени­ков. Десять лет с небольшими перерывами странствовал Басе по Японии. Иногда он возвращался в Эдо, где друзья отстроили его «Банановую хижину». Но вскоре вновь его, «как послушное облачко», увлекал ветер странствий. Он скончался в городе Осака, окруженный своими учениками

Басе шел по дорогам Японии, как посол самой поэзии, зажигая в людях любовь к ней и приобщая их к подлин­ному искусству. Он умел найти и пробудить творческий дар даже в профессиональном нищем. Басе проникал иногда в самую глубь гор, где «никто не подберет с земли упавший плод дикого каштана», но ценя уединение, все же никогда не был отшельником. В странствиях своих он не бежал от людей, а сближался с ними. Длинной чередой проходят в его стихах крестьяне за полевыми работами, погонщики лошадей, рыбаки, сборщики чайных листьев.

Басе запечатлел их чуткую любовь к красоте. Кресть­янин разгибает на миг свою спину, чтобы полюбоваться полной луной или послушать столь любимый в Японии крик пролетной кукушки. Порой Басе изображает приро­ду в восприятии крестьянина, как бы отождествляя себя с ним. Он радуется густым колосьям поля или тревожится о том, что ранние дожди испортят солому. Глубокое участие к людям, тонкое понимание их душевного мира одно из лучших свойств Басе как поэта гуманиста. Вот почему в разных уголках страны как праздника ждали его прихода.

С удивительной силой духа Басе стремился к большой, Поставленной им себе цели. Поэзия в его время пришла в упадок, и он чувствовал себя призванным поднять ее до уровня высокого искусства. Дорога странствий стала Творческой мастерской Басе. Новую поэзию нельзя было воздать, запершись в четырех стенах.

«„Великий учитель с Южной горы" ' заповедал неког­да: „Не иди по следам древних, но ищи то, что искали они". Это верно и для поэзии»,- такую мысль высказал Басё в прощальном напутствии одному из своих учени­ков. Иными словами, для того чтобы уподобиться поэтам древности, надо было не просто подражать им, но заново пройти их путь, увидеть то, что видели они, заразиться их Творческим волнением, но писать по-своему.

Лирическая поэзия Японии традиционно воспевала Природу, например, красоту кустарника хаги. Осенью его тонкие гибкие ветки покрываются бело-розовыми цветами. Любование цветами хаги - этим исчерпывалась в старину тема стихотворения. Но вслушайтесь, как говорит её об одиноком путнике в поле:

 

 

1Имеется в виду Кобо-дайси (774-835) - буддийский проповедник, поэт, писатель и ученый.

 

Намокший, идет под дождем..

. Но песни достоин и этот путник,

 Не только хаги в цвету.

 

Образ природы в поэзии Басё очень часто имеет вто­рой план, иносказательно говоря о человеке и его жизни. Алый стручок перца, зеленая скорлупа каштана осенью, дерево сливы зимою - символы непобедимости челове­ческого духа. Осьминог в ловушке, спящая цикада на листке, унесенная потоком воды,- в этих образах поэт выразил свое чувство непрочности бытия, свои размыш­ления о трагизме человеческой судьбы.

Многие стихи Басё навеяны преданиями, легендами и сказками. Его понимание красоты имело глубокие наро­дные корни.

Для Басё было характерно ощущение нерасторжимого единства природы и человека, а за плечами людей своего времени он всегда чувствовал дыхание огромной, уходя­щей в глубь веков истории. В ней он находил прочную почву для искусства.

В эпоху Басё простым людям жилось очень трудно и в городе и в деревне. Поэт был свидетелем многих бедст­вий. Он видел детей, покинутых на верную гибель обни­щавшими родителями. В самом начале дневника «Кости, белеющие в поле» есть такая запись:

«Возле реки Фудзи я услышал, как жалобно плачет покинутый ребенок лет трех от роду. Унесло его быстрым течением, и не было у него сил вынести натиск волн нашего скорбного мира. Брошенный, он горюет о своих близких, пока еще теплится в нем жизнь, летучая, как росинка. О маленький кустик хаги, нынче ли ночью ты  облетишь или завтра увянешь? Проходя мимо, я бросил ребенку немного еды из своего рукава.

 

Грустите вы, слушая крик обезьян,

 А знаете ли, как плачет ребенок

, Покинутый на осеннем ветру?»

 

Сын своего времени, Басё, однако, говорит дальше, что в гибели ребенка не повинен никто, так предрешило Моление неба. «Человек во власти грозной судьбы» - такая-концепция человеческой жизни неизбежно порождала чувство незащищенности, одиночества, печали. Совре­менный прогрессивный читатель и литературовед Такакура Тэру отмечает:

«По моему мнению, новая литература Японии начина­ется с Басе. Именно он острее всех, с наибольшей болью выразил страдания японского народа, которые выпали ему на долю в эпоху перехода от средних веков к новому времени»1.

Печаль, звучащая во многих стихах Басе, имела не только философские и религиозные корни и не была только отзвуком его личной судьбы. Поэзия Басе вырази­ла трагизм переходной эпохи, одной из самых значитель­ных в истории Японии, и поэтому была близка и понятна его современникам.

Творчество Басе так многогранно, что его трудно свес­ти к  одному знаменателю. Он сам называл себя «печальником», но был и великим жизнелюбцем. Радость внезап-

_______________________________________________________________________________________________________________________

1Тока кура Тэру. Новая японская литература. Токио, «Рирон-•Д», №3. с. 90.

________________________________________________________________________________________

ной встречи с прекрасным, веселые игры с детьми, яркие зарисовки быта и нравов,- с какой душевной щедростью поэт расточает все новые и новые краски для изображе­ния мира! В конце своей жизни Басе пришел к той мудрой и просветленной красоте, которая доступна толь­ко большому мастеру.

Поэтическое наследие, оставленное Мацуо Басе, включает в себя хокку и «сцепленные строфы». В числе его прозаических сочинений - дневники, предисловия к книгам и отдельным стихам, письма. Они содержат в себе немало мыслей Басе об искусстве. Кроме того, ученики записали его беседы с ними. В этих беседах Басе высту­пает как своеобразный и глубокий мыслитель.

Он основал школу, совершившую переворот в японс­кой поэзии. Среди его учеников были такие высокоода­ренные поэты, как Кикаку, Рансэцу, Дзёсо, Кёрай, Сампу, Сико.

Нет японца, который не знал бы на память хотя бы несколько стихотворений Басё. Появляются новые изда­ния его стихов, новые книги о его творчестве. Великий поэт с годами не уходит от своих потомков, а приближа­ется к ним.

По-прежнему любима, популярна и продолжает разви­ваться лирическая поэзия хокку (или хайку), фактическим создателем которой был Басё.

Читая стихи Басе, следует помнить одно: все они корот­ки, но в каждом из них поэт искал путь от сердца к сердцу.



[1] Басё имеет в виду слова великого китайского поэта Бо 1ЙИ (772-846); Чанъань - столица Танского государства в М(VII -IX вв.).